Загадки Танцующих Призраков

      Человеческое восприятие — очень любопытная вещь. Если попробовать соотнести даты, то получится, что прошло несколько месяцев. Однако в то время, пока эти месяцы шли, я совершенно не ощущала хода времени, пусть даже каждый новый день оборачивался для меня маленьким, незаметным шагом вперед. А череда этих крошечных шагов складывалась в путь, по которому я медленно брела к… к чему-то. К будущему? К самой себе? Наверное, к себе. Я почти не чувствовала этого медленного движения и, только оборачиваясь назад, понимала, что оставила позади уже много.       Впрочем, мне стоит быть более последовательной, верно? Так вот, когда Лейн позволил мне «остаться рядом», это не подразумевало под собой ровным счетом никаких обязанностей. Я буквально могла заниматься всем, чем хотела, но у меня не было никаких мыслей. Я стала убираться в доме и стирать, но не потому что мне сказали это делать — Его Величество, кажется, спокойно обслуживали его тени — а потому что это было единственным, что я умела. Все-таки… маги, о которых я знала до этого, от своих заклятий ужасно уставали. И хотя на Кроулейне, кажется, постоянное колдовство не сказывалось никак, мне представилось, что будет неплохо обойтись без теней, по крайней мере, в настолько обыденных вещах.       Смутно помню, что была ужасно потерянной в первые дни. Меня не слишком-то интересовало, чем король занимается. Когда он уходил по делам, я предпочитала оставаться в доме, потому что там действительно было безопасно. Возвращение Кроулейна меня… не пугало и не заставляло нервничать, как это бывало со всеми мужчинами. Может, там, снаружи, он продолжал быть жутким и подавляющим, но со мной он всегда говорил ласково. И тяжелое ощущение угрозы ни разу не возвращалось. Да, я все еще не воспринимала Джа Миррит как живого человека, человека с бьющимся сердцем и горячим дыханием, подобного всем нам; я была склонна считать, что он дух или бог, однако его тон и манеры убеждали не ждать от него зла.       А в какой-то день, спустя неделю или чуть меньше, я вдруг увидела, что он ест. До этого мне даже в голову не приходило, что он может нуждаться в пище. — Что-то не так? — совершенно непосредственно уточнил Кроулейн, улыбаясь. Невозмутимая улыбка с его лица не уходила почти никогда. — Это сладости, Шери. Попробуй, действительно очень вкусно.       Я моргнула и послушно взяла в руки странную штуку, похожую на крошечный хлеб. Опасливо понюхала, попытавшись сделать это незаметно, — пахло восхитительно. И на вкус тоже оказалось просто восхитительно: так мягко, сладко и воздушно. Никогда не пробовала подобного. Я осторожно прожевала кусочек, за чем Кроулейн проследил с лукавым любопытством. Было чуть неловко есть под его взглядом. — И как? — заинтересованно уточнил он, когда я проглотила. — И впрямь очень вкусно, — тихонько подтвердила я, поспешно опустив взгляд.       Кроулейн невозмутимо пододвинул тарелку на середину стола. Я никогда не ела даже вместе с простыми мужчинами, а сейчас мне предлагал поесть Джа Миррит. Конечно, мне в очередной раз сделалось очень странно, и я покосилась на него с сомнением. Это же не какая-то проверка?.. — Угощайся, — насмешливо, но беззлобно пригласил Кроулейн. Он выглядел вполне доброжелательным. — И спроси то, что тебе интересно узнать. Ты можешь задавать мне любые вопросы. — Вам… — я осеклась, но все-таки спросила. — Вам нужно есть? Так же, как и человеку?       Он тихо рассмеялся и довольно демонстративно пожал плечами. — Я ужасно не люблю есть, — он поделился с таким видом, как будто по-дружески рассказывал мне секрет. — Но да, мне действительно это нужно. Не в такой мере, как людям. Однако есть приходится, ведь я очень не хочу, чтобы голодная смерть стала прискорбным итогом всех моих планов.       Что это за странная формулировка? Как можно «не любить есть»?.. Какие у него «планы»? Впрочем, расспрашивать дальше я просто не решилась. Мне было слишком уж вкусно. Вдруг меня все-таки прогонят.       Но он никогда так не делал.       Получалось парадоксально. Я задавала вопросы, получала от Кроулейна ответы, но в итоге вместо каждого разрешенного вопроса возникало два новых. И они продолжали копиться. Я спрашивала то, что считала менее наглым, и просто не заметила того, что в итоге мы почти каждый день разговаривали хотя бы полчаса. Вечером, — потому что днем Кроулейн всегда был занят — и постепенно я стала ждать его прихода с нетерпением. Немного расстраивалась, когда засыпала, не дождавшись. Казалось бы, наиболее сильно меня интересовало то, кто он такой и почему вдруг со мной нянчится, но вместо этого как-то выходило, что мы говорили о чем угодно, кроме этого. О мире вокруг, о законах природы, о человеческих эмоциях, об «обществе» (это было слово из другого языка), даже обо мне самой и моих мыслях. Обо мне мы говорили не так уж редко.       Мне казалось, что эти странные обсуждения постепенно заставляли меня очнуться от долгого сна. Вернуться к тому, от чего я уже давным-давно отстранилась. Но возвращаться было страшно. Вдруг все происходящее… просто сон, например? Вдруг мне снова будет больно?..       Постепенно мир перестал быть заключенным в две комнаты. Выходила я в основном вместе с Кроулейном, стараясь беззвучно держаться позади или рядом с ним. Меня никто не трогал теперь, наверняка никто не решился бы даже повысить голоса, зная о расположении короля ко мне, но все равно было неуютно. Далеко отходить от Кроулейна все равно не хотелось. Мужчины все еще пугали, вызывали неприязнь и желание спрятаться, и я часто опускала глаза в землю, чтобы не видеть их. Это было немного досадно, я хотела больше осматриваться вокруг.       Место, где мы жили, было названо Шааршатт, и название это было достаточно обычным — «южный край». Оно и впрямь было на южном склоне, а в горах это всегда самое удачное место для жизни. Я отметила, что там было довольно-таки тепло, то есть мы, скорее всего, находились не очень высоко — догадку подтвердили деревья, на которые я обратила внимание. Раз здесь были деревья, то, скорее всего, недалеко были и хорошие луга, чтобы пасти овец и коров. Когда я высказала мысль Лейну, он ее подтвердил. Я неожиданно для себя нашла довольно приятным вид поросшего темной зеленью склона. А еще я вдруг увидела, что небо иногда бывает синим и голубым, — в моей голове оно всегда выглядело серым и тяжелым.       За обладание таким хорошим местом наверняка раньше проливались реки крови.       Уже потом я узнала, что территорией владел могущественный клан Шаар Да. Теперь отсюда правил Джа Миррит, объединяющий племена, так что поселение сильно разрослось. Было даже как-то странно, что столько людей разом находятся в одном месте. Дома и хозяйственные постройки постоянно возводились, притом как-то необычно. Лейн нередко руководил этим лично, но я больше смотрела по сторонам, чем прислушивалась к его распоряжениям. Когда мне хотелось каким-то одним словом описать, что здесь не так, как везде, было просто перечислить много конкретных деталей. Но верное слово никак не подбиралось.       Спокойнее? Безопаснее? Не знаю. Но тут все было как-то аккуратно. Реже раздавались крики, почти не случались драки и кровопролития, а в расположении зданий, диктуемом Кроулейном, угадывался какой-то общий правильный замысел. За счет этого сразу сделалось как-то чище и проще. Женщины и дети все еще жили отдельно, но я отметила, что им отданы самые удобные дома в центре поселения. Какое наглое решение со стороны Джа Миррит. Но кто бы посмел сказать ему о наглости? Скорее всего, было много недовольных, но все попросту слишком боялись.       Перестав ограничивать существование безопасным замкнутым пространством, я довольно скоро была вынуждена признать, что в тот первый вечер у костра мне ничего не показалось. Хотя Кроулейн говорил вежливо и улыбался практически всегда, его голос обретал какую-то необъяснимую сухую властность. Он мог быть снисходительным и добрым, но гораздо чаще он бывал… подавляющим. И страшным. Я незаметно смотрела на то, как он спокойно отдает распоряжения, и на людей, этим распоряжениям внимающих, и вспоминала собственное ощущение загипнотизированного мышонка, рядом с которым завораживающе танцует, свиваясь кольцами, его смерть. Те, к кому он обращался, наверняка испытывали именно это.       А вечером мы с королем начинали разговаривать, и я чувствовала себя почти «как дома». Его Величество даже разрешил мне обращаться к нему на «ты» и сокращать его имя… Кроулейн начал учить меня языку западного народа долины, написанию и прочтению их букв. Обучение шло очень медленно, было тяжело произносить певучие звуки, но мне нравилось этим заниматься. Холодный властный король превращался в очень терпеливого учителя, и это почему-то не воспринималось как непримиримое противоречие. Скорее, как некий парадокс.       Я зачем-то нужна ему. Зачем?.. У него мало времени и много сложных задач. Дела управления были единственным, чем он занимался. Во всяком случае я никогда не видела, чтобы он развлекался, как это делают обычные правители. Ни разу. Даже на редких праздниках… он мог сидеть среди старейшин и улыбаться, но к нему постоянно незаметно подходили тени, беззвучно что-то докладывая. Возня со мной была единственным «несерьезным», что он делал. Значит, это не просто так, верно? Здесь должна была быть цель. Наверное. Это было слишком сложно для меня.       Однажды я, подметая полы, вдруг поняла, что у меня совершенно ничего не болит. Это было забытое ощущение, потому что некоторые старые травмы болели постоянно и я перестала обращать внимание. Эта боль просто всегда была. А теперь вдруг исчезла. Тут и гадать нечего, что меня вылечили колдовством… и мне вдруг сделалось стыдно от этого осознания, я даже глаза закрыла, глупо ткнувшись лбом в деревянную ручку метлы. Некоторые исцелившиеся травмы были из тех, о которых женщинам не принято говорить вслух. Если Кроулейн их вылечил, то он в любом случае как-то о них узнал. Как стыдно.       И это еще не считая того, что у меня появилось довольно много новой одежды, обувь, гребни, даже несколько лент для волос… А я ведь ни о чем не просила. Ни разу. Чтобы дать то, что нужно, требуется, по крайней мере, заметить, чего не хватает.       Я и впрямь зачем-то нужна Кроулейну, это уж наверняка! Такого заботливого внимания просто не бывает беспричинно. Но что? Что от меня можно получить, если у меня совершенно ничего нет?       Я могла бы просто решить, что он невероятно добрый, но вообще-то он не был таким уж добрым. Я слишком хорошо это видела. Он мог быть ласковым и снисходительным к другим женщинам, к детям, мог быть терпеливым и объяснять по сотне раз, но это не отменяло того факта, что неугодного или непокорного тотчас сжимали в стальном ледяном кулаке потусторонние силы, которые далеко выходили за пределы нашего понимания. И никто в здравом уме не сумел бы назвать эти силы светлыми и дружелюбными.       Чего только тени стоили! Естественно, что без этих жутких частиц одушевленной тьмы Кроулейн никогда бы не смог достичь того положения, в котором он был, и тем более удержаться в нем. Но эти существа, как ни взгляни, были довольно неприятными. Они рыскали по черным скалам, ожившие маленькие осколки мрака бродили по темным рощам и вполне возможно, что спускались в долину, после докладывая Кроулейну все, что видели. Они, кажется, могли что угодно подслушать, пройти сквозь любую дверь. Он иногда говорил с ними на каком-то резком языке, которого я не понимала. И я вовсе не была в восторге, когда они появлялись, всегда так издевательски беззвучно и неожиданно. Они меня почти пугали — такие промозгло-холодные, мертвые, зыбкие и черные, черные, черные…       Но и тени были не единственным, чем Кроулейн располагал. Были у него еще одни способности. Чудовищные, не больше и не меньше. Я увидела их примерно через два месяца.       Происходило то, что называлось судом. Да, раньше горцы легко и без затей избивали, резали и убивали друг друга, детей похищали, женщины были безвольной собственностью — это было вполне в порядке вещей, и редко в каких кланах сильным что-то запрещалось. Но теперь-то, оказывается, появились законы: запрещено убивать; запрещено бить и принуждать женщин; запрещено силой забирать вещи, принадлежащие другому. Каждый день с утра их зачитывали вслух, в самых простых и понятных даже для кого-то, вроде меня, выражениях, но даже так сильным было непросто осознать, что теперь им можно делать не все, что они хотят. Поэтому для их лучшего понимания процессы суда были показательными. Джа Миррит проводил их лично, отдавая этому по несколько часов в день.       Кроулейн всегда был спокойным и беспристрастным, тяжесть преступлений не вызывала у него совершенно никаких эмоций, и он просто хладнокровно выносил приговор. Если он и злился, то никаким образом не выплескивал свою злость. Самые ужасные и просто неприятные вещи он спрашивал обычным мерным тоном. Я часто сидела рядом с королем, потому что мне искренне хотелось разобраться в новых правилах и понять для себя, что же есть «преступление», что есть «тяжелое преступление». И было ли то, что делали со мной всю жизнь, тяжелым преступлением.       В тот раз судили, что не было чем-то незаурядным, убийцу и насильника. Преступник ничем не отличался от десятка похожих на него — высокий, плечистый, полуобнаженный и с бешеным взглядом. Вроде бы, и в самой истории, как на мой взгляд, не было ничего незаурядного. Но что-то изменилось. Потому что, когда относительно недолгое разбирательство закончилось, Кроулейн встал со своего места и, тяжело опираясь на трость, похромал к осужденному. Манеры короля не изменились, только двигаться ему будто было чуть тяжелее, чем всегда.       Все моментально замолкли. Я догадалась, что сейчас что-то будет, что такое уже бывало прежде, но… но что же, раз даже не боящийся ничего варварский народ замирает в суеверном ужасе? Осужденный человек тоже испугался. Он стал брыкаться и ругаться так, что я, слышавшая в жизни немало ругани, некоторые выражения не разобрала. Иногда Кроулейн и впрямь умел быть чертовски страшным существом: прищурившись, можно было различить мрак, собирающийся у него за спиной, и расслышать угрожающий многоголосый шепот ликующих теней, которых явно воодушевляло то, что должно было произойти.       И мне сделалось страшно. Настолько, что я едва дышала, с трудом втягивая слабо пахнущий сыростью воздух. Необъяснимый ужас дошел до тошноты, до легкой дрожи, каждая мышца в теле налилась ледяным свинцом, хотя разум всего лишь пребывал в смущении. Почему мне настолько страшно?..       Строго говоря, это случилось быстро. Кроулейн цепко сжал в руках лицо приговоренного — чтобы Его Величество мог достать до лица, преступника пришлось усадить — и посмотрел ему в глаза — только и всего. Он смотрел меньше двух мгновений. Это ощутилось как мерзкий потусторонний озноб, привольно пробежавший по нервам и заставивший содрогнуться не только меня. Я видела, как черные тени затянули яркую пронзительную зелень глаз Кроулейна, скользнули из его взгляда к тому человеку… и все. Будто растаяли.       И ни грома, ни молний, ни жутких голосов. Все закончилось. В короткий миг испарились и мертвенный холод, и давящая сверхъестественная тишина. Только преступник больше не дергался и не ругался.       Кроулейн — настолько величественно, насколько позволяла его походка — ушел к себе, махнув рукой в знак того, что на сегодня все закончено. Я заколебалась. Что это было? Никак не казнь: всем известно, что смертные приговоры Его Величество не выносит никогда. Я подбежала, чтобы посмотреть, что сталось с убийцей, — он сидел ровно в таком положении, в каком его оставил король, но не шевелился, хотя определенно дышал. Его глаза были открыты, но взгляд был пуст и лишен выражения. От этого зрелища мне сделалось жутко неуютно. — Что это было сегодня днем? — тихо спросила я вечером, прежде чем мы приступили к очередному уроку. — Почему все так испугались? И что стало с тем человеком?       Кроулейн чуть вскинул брови. Его выражение сделалось немного насмешливым. — Подумай про то, что ты видела, а после прибавь то, что уже знаешь обо мне, и предположи сама, Шери.       Я честно попыталась. Не так уж это и просто. — Ты его заколдовал, — только и сказала я, пожав плечами. Это было очевидно и очевидно бесполезно. — Как-то. Почему-то. С остальными преступниками ты никогда не делал ничего подобного. Значит, он чем-то отличается от остальных. Или, — я скосила на него взгляд, порядком озадаченная неожиданной догадкой. — Может, он лично для тебя чем-то отличается? — Шери, милая, если бы это было так, то чем бы отличалось от кровной мести, которую я запретил собственным приказом? — он развернулся ко мне, чтобы посмотреть в лицо, и снова прищурил мерцающие потусторонней зеленью глаза. Нечеловеческие глаза. — Просто некоторых людей возможно исправить наказанием и поощрением, а некоторых — нет.       Ах, вот как. Наконец я смогла понять, почему именно этого преступника постигло наказание высшей меры. Его Величество попросту счел его безнадежно испорченным. — Не думай, что мне это сколько-нибудь нравится, — невозмутимо поделился он. — Процесс полного подчинения воли, на самом деле, весьма неприятен, в том числе и для меня.       Я вздрогнула. Как пугающе… и впрямь какая-то чудовищная жуткая сила. — Не бойся, Шери, — тихо повторил он. — Тебе я никогда не причиню вреда.       Я верила ему. Почему-то я и впрямь верила. Я сумела только неловко кивнуть, опустив взгляд. — Потому что ты не заслуживаешь того, чтобы тебе причинили вред, — легко закончил он. — А тем, кто заслуживает, ты ведь вполне можешь причинить? — серьезно спросила я. И не менее серьезно, не вкладывая в вопрос ни капли сарказма или осуждения, спросила, надеясь наконец узнать хоть каплю истины о нем самом. — Ты… ты божество, если можешь точно определить, кто заслуживает кары, а кто доброты?       Кроулейн улыбнулся, переплетя между собой тонкие пальцы. — А чем человек или иной в сущности отличается от божества? — вместо ответа выдал король, глядя на меня лукаво и заинтересованно. — Что нужно, чтобы человек или иной стал богом?       Я задумалась. И предположила первое, что пришло в голову: — Умереть? — Какой славный ответ! — он даже беззвучно хлопнул в ладоши, устраиваясь поудобнее, как будто разговор его очень увлек. Может, и впрямь увлекся. — В этом точно что-то есть, милая Шери! Пожалуй, человек и впрямь должен умереть, чтобы явилось божество. Но для этого вовсе не обязательно переставать дышать; вовсе не обязательно, чтобы кости превратились в прах. Богом можно стать и при жизни, с бьющимся сердцем. Но в какой же момент? М? — он посмотрел с немым вопросом, показывая, что ожидает ответа от меня. — Я ведь в этом не разбираюсь, я правда не знаю, — смущенно пробормотала я. Откуда мне было знать, как это работает?       Кроулейн тихо усмехнулся и ничего не ответил. Это означало, что он вновь оставляет за мной право думать самой. — Тому, у кого в руках подлинная власть, кланяются без приказа. Когда рождается истинная власть, тогда и появляется божество, — только и сказал он.       Я смешалась: как власть может быть подлинной или неподлинной? Лейн непосредственно махнул ладонью, легко перевел тему, и уже через пять минут мы принялись за иностранные буквы и слова. Но короткий разговор не шел у меня из головы.       Будь я тогда хоть каплю умнее, то подумала бы, пожалуй, что-нибудь в духе «вот это гордыня». Он ведь практически открытым текстом сказал мне, что правитель, вызывающий трепет, и божество суть есть одно и то же. Но я восприняла все сказанное буквально, хотя и смутно догадывалась, что обсуждение было глубже, чем я могла понять.       Божество… ох, не знаю. На самом деле то, что я жила с ним и почти постоянно находилась рядом, со временем позволило мне заметить, что в действительности он вовсе не всемогущий. Да, часто складывалось именно такое впечатление. И было очень легко посчитать, что Кроулейн и впрямь какое-то потустороннее жуткое существо и что его возможности безграничны в сравнении с человеческими. Однако они совсем не были безграничными.       И ложью оказалось то, что мощь и количество колдовства на нем никак не сказываются. За месяцы общения с Кроулейном я стала замечать, что на самом-то деле… сказываются. Была разница между тем, посетили ли его только две тени или же ему приходилось призвать с десяток для различных поручений. Его поведение и манера держать себя совершенно никак не менялись, но менялись движения, которые становились еще более неестественными, почти деревянными. И именно в этом случае он что-нибудь ел и ложился спать чуть раньше, чем обычно. Внимательно наблюдая, я убедилась, что мне это не кажется. Насколько справедливым было бы предположить, что он… ну… устает?       Великие духи, а ведь по началу это даже в моих мыслях звучало так крамольно! «Кроулейн устает» — да как же это могло быть?       Смутные искры более человечного мелькали быстро и всегда неожиданно. В один из таких вечеров, когда он, если исходить из удивительного для меня предположения, «был уставшим», мы ложились спать вместе. Этого почти не случалось — обычно я, засыпая, слышала тихий скрип его пера. Но не на сей раз. Я встала, чтобы затушить свечу, ведь необходимости в ней не было. — Нет, — с улыбкой остановил меня Кроулейн. — Нет, Шери, пусть свеча останется, если она тебе не мешает.       Я в полной озадаченности опустила руку. — Не мешает, конечно, но… вдруг у нас пожар случится? — уже довольно смело заметила я себе под нос. — Не беспокойся, не случится, — он ухмыльнулся с невозмутимой насмешливостью. — Она стоит именно так, чтобы это было безопасно. — И зачем нам эта горящая свеча?..       Ответ вызвал у меня огромное удивление. Лейн, ни на секунду не переставая улыбаться, ответил своим обычным мягким тоном, как ни в чем ни бывало: — Не могу без света, Шери. Я боюсь темноты, и мне было бы довольно сложно в ней заснуть.       Он?.. Он, кто распоряжался тенями, которые сами казались ожившей темнотой? Что за… Он шутил так надо мной? Нет, ни капли не похоже. Шутил он иначе. И какого же черта тогда? Он нашел бы сотни способов перевести тему и уйти от ответа, если бы вдруг не желал раскрыть мне настоящей причины! Боится! Темноты боятся дети. Никак не… никак не великие правители, правда? Что за нелепость? — Понятно, — только и ответила я, прежде чем забраться под одеяло. В голову больше ничего не пришло. — Значит, пусть горит.       Просто немыслимо…       Второй случай был, пожалуй, еще красноречивее. Тогда уже наступила зима, которая в горах всегда была безжалостно непостоянна, — бешеные метели с ураганными ветрами в один миг сменялись теплым ярким солнцем. Сколько себя помню, это всегда было очень тяжким временем. Ночи становились еще более стылыми, коровы почти не давали молока, и жизни многих переходили в распоряжение шаманов и шаманок, которые по знакам определяли, есть ли шанс отойти от жилья и не попасть во власть очередного смертоносного каприза природы. И многие, отправившиеся за дровами, не возвращались.       В этот год, насколько я знала и ощущала на себе, запасы были довольно обильными. По распоряжению горного короля еда, то есть сыр и мясо, распределялись не так, как это делалось обычно, из-за чего создавалось впечатление, как будто бы ее намного больше и хватит на дольше. Много домов было изменено и переделано, много людей пришли жить сюда, поближе к Джа Миррит, где места более подходили для человеческого существования. Но все-таки зима и есть зима. Для нас она всегда означала больше смертей, чем летом.       Это произошло в один из таких дней, когда вечная зимняя угроза обратилась буйством стихии. Невозможно было хоть на мгновение выглянуть на улицу — ветер тот час же швырял в лицо целые горсти колючего снега. Не было видно совершенно ничего: сплошная белая пелена. Стены содрогались, и был риск, что буря снесет постройки или, что еще ужаснее, потревожит большие камни, которые обрушатся со склонов и потянут за собой другие. Мы-то здесь более-менее в безопасности, южный склон — хорошее место, но ведь есть и другие, которые все еще обитают на северных вершинах. — Как плохо, — пробормотала я, кутаясь в шерстяной платок. — Снегом все засыпет, если к вечеру не прекратит. Будет из домов не выйти.       Его Величество покосился в окно хоть и с обычной демонстративной невозмутимостью, но без улыбки. Я бы сказала, что его вид был достаточно мрачным. — Действительно. И едва ли буря собирается закончиться в ближайшее время. Видимо, все-таки придется что-то с этим сделать, — уронил он, прежде чем коротко усмехнуться.       Я впервые увидела, как Лейн колдует погоду. Если тени просто возникали рядом по одному его мимолетному взгляду, то на сей раз ему пришлось закрыть глаза, довольно долго стоять неподвижно и что-то делать руками. Если честно, ни разу не создавалось впечатление, как будто бы королю это дается очень легко, — напротив, его выражение было довольно хмурым, а ладони иногда напряженно содрогались на середине жеста, словно в попытке удержать нечто тяжелое. Это больше походило на то, что я привыкла видеть, когда речь заходила о колдовстве.       До этого я даже не знала, что его магия позволяет и это, но так или иначе ураганный ветер действительно стих. Я с любопытством косилась то на Лейна, то в окошко, где белая пелена постепенно расходилась, свидетельствуя о прекращении снегопада. Сначала возникло слабое недоумение: почему же Его Величество не делает так постоянно, если даже погода в его власти? Ведь это было бы полезно.       Ответ нашелся очень быстро. Когда Кроулейн закончил с этим, он… в общем, будет преуменьшением сказать, что он стал двигаться хуже. Мне показалось, что до стула он едва-едва доковылял, и движения его были настолько… неловкими, нечеловеческими, что смотрелось это пугающе. Как будто не его тело двигалось, а что-то невидимое извне тянуло его, довольно грубо заставляя шевелиться. — Лейн, ты в порядке? — неуверенно промямлила я, не понимая, что я ощущаю острее: волнение или недоумение.       Он тут же улыбнулся, тяжело опустившись на стул. — Ну разумеется, — с обыкновенной ласковой насмешливостью последовало в ответ. — Как я могу быть не в порядке из-за подобной мелочи?       Однако в тот день он, разбираясь с последствиями, которые ветер и снег все же успели оставить, призывал всего одну тень. И двигаться нормально… ну то есть более-менее похоже на «нормально» у Лейна явно никак не выходило. А когда я уже легла спать, то глубокой ночью сквозь дрему услышала, как он сел рядом. Он сидел почти неподвижно некоторое время, и это вызвало у меня слабое замешательство. Я приоткрыла глаза и обнаружила короля в совершенно нелепом положении — он тянулся рукой к своим ногам, но никак не мог достать до обуви. Его лицо, которое я видела в отблесках свечи, мало что выражало, но в какой-то миг его пальцы чуть дернулись вниз, и я вдруг уловила короткий судорожный выдох.       Я знала, что это.       Я тоже так иногда выдыхала, когда мне бывало очень больно, но никак нельзя было закричать.       Кроулейн втянул в себя воздух, словно призывая самого себя набраться терпения, сел прямо, а потом попробовал еще раз. С его губ едва слышно соскользнуло короткое слово на языке долины — я понятия не имела, что означает это сочетание звуков, но все же уловила в нем слабое эхо досады.       Я окончательно проснулась и села на кровати. — Что такое? — прямо спросила я, инстинктивно втянув голову в плечи. — Ничего, — ответил он. Невозмутимая улыбка вернулась к нему в мгновение ока. — Все в порядке, Шери. Я тебя разбудил? Прошу прощения.       Я поежилась, — кровь в ушах почему-то застучала громко, — и сглотнула готовое метнуться к губам молчание. Найдя в себе смелости, я внимательно посмотрела на короля и едва слышно спросила: — Лейн, ты… тебе тяжело наклониться?       Он легкомысленно пожал плечами с таким видом, как будто бы мы болтали об очень забавных вещах. И после короткой паузы подтвердил, ничуть не изменив выражения и тона: — Да, Шери, мне действительно тяжело наклониться. Это тело не совсем в порядке.       Я тихонько слезла с кровати, пробормотав себе под нос: «Я помогу». — Почему же ты не позвал тени? — Хм, мне была нежно дорога иллюзия, что в моих силах самостоятельно справиться с обувью, — иронично отозвался он. — Но сейчас она с треском разбилась, увы… спасибо за помощь, Шери.       Он явно не был божеством. Во всяком случае, если бы была возможность выбирать, то кто бы пожелал остаться в таком странно юном теле, которое кроме этого еще и «не в порядке»?       Если он и впрямь человеческое создание, не божество, то чего же он хотел? Я имею в виду… власть над горами обычно стремятся завоевать, чтобы жить богато и ни в чем себе не отказывать. Ну, мне так представлялось. А Лейну слишком очевидно не было дела ни до денег, ни до количества еды и выпивки. Ему все это просто не было нужно, и, в сравнении с другими горными правителями, даже с вождями маленьких кланов, Джа Миррит жил очень скромно. Он изменял законы существования нашего мира, но я все чаще думала, что ему самому от всех этих медленных изменений к лучшему не горячо и не холодно. Он практически всегда работал и практически всегда улыбался, но его дежурная улыбка не означала ничего. Довольно странно так — так, чтобы свободного времени почти не оставалось, — стараться ради того, что даже не является сокровенным чаянием, но… что же в конце концов было этим самым чаянием? Его ведь не могло не существовать. Ведь что-то должно было заставлять Лейна вставать с рассветом и ложиться за полночь.       Но я просто не могла об этом спросить. Это, наверное, было бы очень нагло. Кто я такая, чтобы узнать, чего желает и ради чего старается великий король?       И все же постоянное наблюдение способно приоткрыть завесу любой тайны. Уже изрядно позднее, ближе к середине зимы, я получила сомнительную возможность бросить короткий взгляд за непрозрачный полог, скрывавший его чувства.       Я сидела в комнате, греясь у огня, и изо всех сил старалась читать. Задача была сложная. Мне было интересно, но я постоянно натыкалась на слова, которые не знала. Их я по заданию Кроулейна выписывала, с трудом ворочая пером. Надписи получались кривыми и грязными, хотя я потратила вчера несколько часов, выводя крючки и петли, да и сегодня старалась изо всех сил. «Ничего, — говорил мне мягкий голос Кроулейна в моей голове. — Ничего, со временем будет получаться лучше».       Когда сам король вернулся, он с некоторым затруднением доковылял до стола и, без требовательности осведомившись о моих успехах — я показала свои кривые каракули, заслужив тем самым пару ободряющих слов, — переключился на свои дела. К нему беззвучно явилась тень и что-то быстро передала, прежде чем растаять. Очередной свиток.       Лейн, отставив трость, быстро, но внимательно пробежался глазами по документу. В какой-то миг его обычная улыбка дрогнула, сделалась шире и язвительнее, после чего он вдруг рассмеялся. Я впервые слышала его смех — не просто короткую усмешку, а именно смех, почти перешедший в хохот, — и звучало это… ехидно, едко и даже издевательски. Неприятно. Как будто он и впрямь был каким-нибудь злым духом, потешающимся над беспомощной жертвой. — Идиотка! — едко соскользнуло с его губ. Он явно веселился. Я никогда до этого не слышала, чтобы он произнес оскорбительное слово в адрес женщины. — Черт возьми, какую же ерунду она творит! — он фыркнул, одним движением смял послание и кинул его в огонь. — Такими темпами мне и делать-то ничего не потребуется.       Ярко вспыхнувшее пламя на секунду бросило блик на его бледное лицо и отразилось во взгляде. Это выглядело, пожалуй, зловеще, потому что ядовитая улыбка выражала жестокость, а свет в его изумрудных глазах тонул и захлебывался. Тени угрожающе танцевали по стенам, и невозможно было знать, скрываются ли среди них те, жуткие, одушевленные. И я вновь очень остро почувствовала, что все-таки… даже если Кроулейн не божество, человеком или хотя бы просто очень сильным магом он никак не мог быть. Он был чем-то иным, большим. Чем-то таким, от чего все внутренние инстинкты приказывали держаться подальше.       Но я не буду. Мне только с ним бывает безопасно. Рука замерла над записями.       Чем бы он ни был… он обещал, что никогда не причинит вреда. И я просто не хотела сомневаться в этом.       Король, очевидно, глубоко задумался, отстраненно разглядывая пламя. Ужасная жестокость все еще привольно бродила в его невозмутимом выражении. — О ком ты, Лейн? — наконец робко спросила я. — Кто «она»? Ты… на кого-то сильно злишься, да?       Его Величество тут же повернулся ко мне. — О том, кто украл у меня нечто очень ценное, — уже с привычной мне мягкостью отозвался он. — О, милая Шери… «злюсь», пожалуй, будет неподходящим выражением. Мне нравится одно слово в горском языке, — он пощелкал пальцами, будто в попытке вспомнить, после чего насмешливо выдал. — «Раршт». Смертельно ненавижу, жажду уничтожить.       Кого? За что?.. «Раршт», помимо прочего, означает еще и намерение непременно отомстить, заставить заплатить за что-то. Это слово употребляется только тогда, когда кто-то причинил нестерпимую боль или нанес ужасную обиду, ранил в самое сердце. Это не то слово, которое произносят каждый день. Это не только выражение ненависти, но и обещание кровавого жестокого возмездия за уже совершенное зло. Но Кроулейн… он казался мне настолько сильным, что я просто не понимала, кто вообще мог причинить ему боль. Мне было очень дико даже пытаться подумать об этом. — Лейн, «раршт» означает, что зло уже было причинено, — тихо и полувопросительно уронила я. — Так и есть, — просто подтвердил Лейн. Его глаза в тот момент все еще были непроницаемыми, однако король издевательски быстро и легко вернулся к своей обычной манере: его голос сделался очень вкрадчивым. — Шери, милая, ты уже несколько часов сидишь за этой книгой. Отвлекись немного. Давай поедим сладостей. Если ты не против, мне хотелось бы поговорить с тобой.       Я только кивнула, послушно отложив перо. Только в этот момент я ощутила, как сильно на самом деле устали мои пальцы.