Загадки Танцующих Призраков

      Тени передавали мне разговоры о Ночи Крика, звучащие тут и там. Слово в слово. Мне оставалось разве что посмеяться. Я бы, пожалуй, и впрямь так сделал, если бы был полностью уверен, что этот смех прозвучит достаточно непринужденно и без надрыва. «Кроулейн и Марианна Вирмельт собирались устроить переворот, потому что король очнулся от чар и был намерен вернуть право наследования аллорийского престола своей любимой старшей дочери». «Благородная королева Рефлекта отстояла свое законное право и защитила народ от чудовища!». Ну что ж, если так, то долгих лет правления отважной и милосердной королеве!       Ничего. Этим разговорам осталось звучать недолго. Уже совсем скоро отовсюду начнут разноситься — сначала робко и тихо, но затем яростнее и громче — абсолютно другие версии: о том, например, что правление королевы Всевышнему неугодно, и потому на королевство безжалостно обрушивается беда за бедой. В правильных местах будут брошены зерна сомнения: а действительно ли все было именно так?.. есть ли хоть одно доказательство виновности королевы Марианны и принца Кроулейна?.. не наказывают ли высшие силы государыню Рефлекту за некий проступок? Конечно, нелегко будет пробиться сквозь выстроенные сестрицей предрассудки, но всеобщий страх, недовольство и, главное, голод — это весьма плодородная почва. Любая преданность содрогается, когда человек голоден.       Я не мог начать действовать раньше. То, что случилось в Ночь Крика, буквально заставило меня заново учиться ходить, и мне требовалось обрести какую-никакую уверенность, прежде чем мы с сестрицей снова сцепимся. Да, мне и впрямь пришлось позорно прятаться от нее. Но это время закончилось. И теперь пора запустить руки в те нити, за которые она тянет, управляя общественными заблуждениями. Я одну за одну отсеку эти невидимые нити от ее цепких вороньих когтей.       Я прекрасно знаю, что я буду делать и как. Уже через несколько месяцев добрая и милосердная королева предстанет перед всеми в совершенно другом свете. Люди необыкновенно глупеют, когда собственная жизнь их не устраивает: они стремятся найти причины своих несчастий и чаще всего взор их обращается к стоящему у власти. Они готовы услышать любое объяснение, лишь бы знать, что в своих бедах виноваты не они. О, они услышат!       Ты сама не заметишь, как зло и добро в чужих глазах начнут меняться местами, милая сестрица. И, поверь, новая версия произошедшего в Ночь Крика будет существенно отличаться от того, что ты скормила всем.       Естественно, в этой партии я буду играть за себя. Посеянные мною сомнения прорастут в сердцах и раскроются пылающими цветами злости. Все охватит огонь. Даже айраанская церковь, которую Рефлекта усердно кормит с руки в обмен на льющиеся с ласковых уст священнослужителей складные религиозные бредни об исключительности милостивой государыни, в конце концов заткнется, захлебнувшись во вскипающем отовсюду негодовании. Лживый рот церкви тоже будет опален, да так сильно, что еще несколько лет они не посмеют говорить. Все будет пылать — сама земля загорится под ногами Вороньей Королевы.       Милая сестрица, ты помнишь проклятие, которое я произнес, глядя тебе в глаза? Уверен, что помнишь. Наверняка оно иногда будит тебя по ночам, заставляя лихорадочно обводить пространство взглядом в поисках врагов и предателей.       Ты сгоришь, милая сестрица. Ты сгоришь дотла, а пепел похоронит никому не нужную истину, которая, как и всегда, была где-то посередине.       А вы хотели бы узнать, что произошло на самом деле? Что ж, я расскажу. Расскажу с самого начала, постаравшись обьяснить все причины и связи с точки зрения, по крайней мере, одной из вовлеченных сторон. Как это и свойственно живым людям, я, вероятно, буду говорить в свою пользу. Но я думаю, что этот грех простителен, потому что есть некоторые факты, которых не исказит даже пристрастность рассказчика.       И вот для начала один из таких замечательных фактов: изменений в завещании, согласно которым право наследования возвращалось бы Рефлекте, никогда не существовало. Я не о том, что отец не успел их внести. О них просто никогда не велось речи. Слухи, что король собирался сделать это, родились уже гораздо позже — тогда, когда произошедшему нужно было придать благопристойный облик. Небольшие чудеса, сотворенные без магии: и все карты перемешаны, и черное и белое перекрашено, и человеческим взглядам предстают события, весьма мало походящие на имевшие место быть в реальности. Это было неплохо сработано, милая сестрица! Заручиться поддержкой церкви было самым правильным, что мог бы сделать узурпатор.       Ведь в политике не так уж важно, что произошло или происходит на самом деле, — придавая событиям тот или иной облик в чужих глазах, правители творят не только историю, но и реальность. Грань между «есть» и «кажется» и без того зыбкая, а когда дело доходит до власти, то она и вовсе исчезает. Поэтому я говорил, что держащий в руках подлинную власть во многом подобен богу… Впрочем, эти пространные рассуждения не столь важны для моего рассказа.       Как вы уже поняли, мы с матерью не собирались устраивать никаких переворотов. У нас просто не было на то причин. Я всегда оставался наследником короля Розельтельта. Хотя отец давным-давно перестал быть настоящим участником всех этих внутренних поединков за власть, добровольно отстранившись от управления Аллорией и проводя все свое время в развлечениях, формально его слово все еще оставалось главным. И передать престол мне было его решением. Вообразите, это даже не результат интриг моей матери! Удивительно, правда?       Нет, неудивительно. И дело не в том, что отец любил меня больше всех прочих детей. Вовсе нет. Достаточно смело было бы предположить, что он вообще любил меня хоть сколько-нибудь; смело было бы заявить даже то, что мы с ним разговаривали чаще, чем раз в год. Рефлекта и впрямь была его единственной по-настоящему любимой дочерью. Все остальные дети, включая меня, были ему более-менее безразличны. Безразличны, как и все прочее в жизни. Причина выбора, сделанного в мою пользу, очень проста: это было самым лучшим вариантом для страны. Отец мог быть сколь угодно отстраненным, но когда-то он действительно был великим королём, и капля здравомыслия у него осталась.       Маерта и Розу Вирмельт, второго принца и третью принцессу, никто даже не рассматривал. Маерт после заключения брака с иностранной аристократкой принял фамилию своей жены. Это означало, что он утратил право наследования. Говорили, что его внушаемый безынициативный характер плохо подходил для правления. Роза, старшая дочь моей матери, была слаба: и здоровьем, и колдовским потенциалом. А что же с драгоценной наследницей?..       Так невинно это звучало в чужих устах! «Королева довольно резка в своих суждениях и бескомпромиссна», — по факту это означало, что она была жутко вспыльчивой. Последние несколько лет, еще до моего рождения, это начало становиться настоящей проблемой. Старшая принцесса не справлялась с темпераментом в самых элементарных вещах: слишком часто срывалась на крик, действовала неосмотрительно, позволяла себе поднимать руку не только на слуг, но и на придворных. И однажды встал закономерный вопрос о том, можно ли вообще допустить до правления человека, совершенного не способного контролировать гнев. Многие вынуждены были признать, что нет. «Король» или «королева» при нынешнем облике власти означает, что любое неосторожное слово может дать повод для катастрофических последствий.       Она меня возненавидела, разумеется. Да это же забавно! Серьезно. Мне ведь не сразу после рождения вручили статус наследника. А она так сильно боялась этого варианта, что ненавидела меня заранее. «Ненависть авансом» — как вам такая формулировка?.. Интересно: уж не эта ли хлещущая через край ненависть ко мне и моей матери сделала ее поведение таким неприемлемым, что даже вечно отстраненный отец это отметил? Как говорится, встречаем судьбу именно там, где стараемся спрятаться от нее.       На самом деле она всегда пыталась меня убить. Сколько себя помню, она обязательно пыталась меня убить — угрожающая черная тень за спиной, занесенная в вечном ударе женская рука и клубящаяся тьма, огрызающаяся сухим блеском вороньих когтей. Я привык жить в ожидании этого неизбежного удара, который мог стремительно обрушиться с любой стороны, кровавым бичом ударить по хоть немного рассеявшемуся вниманию. Выбить дыхание предательством абсолютно любого человека, неважно, настолько честным, понимающим и надежным он представляется. Я не сумею сказать, сколько раз проклятые вороны безлунными ночами пролезали ко мне в спальню, сколько раз мне представлялось, что крошечные глаза-угольки станут последним, что я увижу в этой жизни, а лезущие в рот перья — последним, что почувствую.       Это было так, детская забава. Почти что милая семейная традиция, а?.. У ваших семей есть традиции? Вирмельты, например, пытаются друг друга убить. Это весело, это закаляет характер. Только в глубине моего разума навсегда закрепилось твердое понимание, что темноте, угодливо прячущей от взгляда своих крылатых детей, не следует доверять. А вскоре понимание переросло в страх перед неосвещенным пространством.       Слишком часто эти проклятые вороны пугали меня в детстве, слишком часто я не мог разодрать глаз, шипя от боли, когда соленные слезы въедались в исцарапанные веки. Мрак был моим вечным врагом. Я боялся этого врага. Сильно. Но кто же будет защищать чудовище?       Явно не король Розельтельт, которому было глубоко наплевать. До того возраста, когда стало возможно говорить обо мне как о сколько-нибудь важной фигуре, я не означал для него совершенно ничего. И явно не мой мастер-наставник, этот угрюмый дальний родственник, обучавший меня фамильным боевым техникам. Его любимым методом было закрывать меня в темноте, чтобы я сумел подавить свой страх. Это, может, и было полезно, но не подразумевало под собой никакого сочувствия и никакой помощи.       Что касается матери… о, ей, определенно, не было все равно. «Когда ты станешь королем…», «Будущему королю следовало бы…», «Вы не так сидите, Ваше Высочество…», «Вы не так выражаетесь, Ваше Высочество…», «Наследник престола не должен…» и прочее подобное. Если бы она сказала, что я как-то не так дышу, я бы не слишком удивился.       Однако мой глупый детский разум остро воспринимал то, что, по крайней мере, она ко мне неравнодушна, что она защищает меня от старшей сестры. Мне еще не приходило в голову, что защищает она не меня, а будущего короля, на которого имеет бесспорное влияние. При жизни она не была столь эмоциональной, какой стала после своей смерти, и под ее мягким нежным спокойствием не угадывалось ни алчности, ни гордыни. К тому же не забывайте учитывать, что я был просто маленьким балбесом. В общем, я ее очень любил. Я любил ее настолько сильно, что и сейчас — сейчас, зная, что она представляет из себя! — продолжаю любить. Она же моя мама.       «Она же моя мама», — и почему это кажется таким отвратительно наивным, когда я переношу формулировку на бумагу?.. Так и хочется разодрать лист в клочья и поскорее выбросить обрывки в огонь.       Марианна сделала со мной такую забавную вещь. Все детство мне так сильно хотелось добиться от нее искренней похвалы, как будто это правда было чем-то важным. Но это было невозможно. Помню, она иногда сажала меня на колени — это был такой трогательный нежный жест… правда, за ним всегда следовало перечисление всего того, что же я успел сделать не так. И я, бесконечно с ней соглашаясь и признавая ошибки, ощущал себя таким никчемным, глупым и недостойным, что вскоре мне стало жизненно необходимо слышать слова восхищения если не от нее, то хотя бы от кого-то.       Подумать только, я ведь буквально жить не могу без того, чтобы кто-нибудь смотрел на меня с восхищением.       Как забавно устроен человек. Для матери я был зеркалом, в котором она видела свое отражение. Она ожидала, что это отражение будет совершенным, и делала ради этого все возможное. Время прошло, и моим зеркалом сделался весь мир. Каждый человек. И теперь я, ровно как и моя мать, жажду видеть исключительно прекрасное отражение…       И этот порочный круг должен быть разорван. Слаб тот, кому для доказательства собственной силы, требуется постоянно бросать лихорадочный взгляд в отражающую поверхность. Мне давно нужно было переступить через это.       Но беда в том, что в действительности я слишком труслив и малодушен. Сейчас я таков, что говорить о детстве?       И все же! Небеса не обделили меня гордостью, причем гордостью, переходящей границы гордыни. Потому что я никак не принимал мысль о том, что жалок и ни на что не годен без Марианны, хотя любой другой ребенок подобного возраста уже потерял бы любые намеки на уважение к себе. Мне же, напротив, нелепо хотелось доказать ей, что я вообще-то что-то могу и чего-нибудь стою, — один бог скажет, скольких усилий мне стоило это бессмысленное неисполнимое желание.       Ее не устраивало то, что я плохо скрываю свои эмоции, и я проводил по два-три часа перед зеркалом, учась придавать своему лицу то самое невозмутимо-спокойное выражение, которое, по ее мнению, соответствовало настоящему правителю. Время от времени я сильно дергал себя за волосы или подносил руку к зажженной свече, внимательно следя, чтобы ни один мускул не дрогнул, выдавая боль. Ее не устраивала моя речь, и я каждую чертову букву произносил по сотням тысяч раз, добиваясь совершенно идеального звучания. Ей казалось, что я недостаточно умен и проницателен, и я, жертвуя сном, едой и отдыхом, не отрывал голову от книг и исписывал толстенные тетради, зазубривая факты, прослеживая закономерности, рисуя схемы и выявляя свод тех простых правил, что определяют поведение людей в различных ситуациях. Про оружие, танцы, манеры и прочую ерунду говорить не приходится — меч я взял в руки, наверное, в том возрасте, когда обычным детям дают погремушки. Это может показаться немного смешным, но меня сильно волновали — и в силу привычки продолжают волновать сейчас — даже такие пустяковые вещи, как, например, симпатично ли я выгляжу, достаточно ли ровно завязана лента на волосах, хорошо ли сидит плащ.       Вы должны быть идеальны во всем, что делаете, Ваше Высочество. Для вас не существует другого варианта. Алмаз долго шлифуют, прежде чем он сделается неповторимо прекрасным.       Какая ерунда. Представьте себе, человеческое сердце имеет довольно мало общего с алмазом: оно не прозрачный холодный камень, а живая трепещущая плоть и кровь. Пытаясь что-то отшлифовать в стремлении к невозможному, лишь бессмысленно отсекаешь от себя кусок за куском. И какой же итог? Вы просто жалкий. Жалкий, изуродованный, покрытый жуткими ранами калека, нуждающийся в помощи.       Увы, тогда мне не хватило мозгов додуматься до этой истины. Куда уж там! Я и сейчас не нахожу в себе сил принять ее.       Из-за сурового обучения у меня постоянно болело вообще все: каждая кость, каждый мускул, — и, хоть даже меня часто лечили магией, кожа на руках просто не успевала появиться; и каждый день начинался болью и паранойей и заканчивался тем же; и каждый день сестрица находила новые способы меня убить; и я почти не спал, потому что мне казалось слабостью позволить себе слишком много сна; и повсюду разносилось, как будто я действительно мог бы не услышать: «С маленьким принцем что-то не так; он больше похож на демона, чем на человека»; и когда нервы и силы уже были на пределе, я лишь более яростно подстегивал себя; и мне было совершенно невыносимо, невыносимо, невыносимо…       …и Марианна с легким недовольством говорила, что моя улыбка выглядит недостаточно естественно. Я ей кланялся и пытался исправить улыбку, ощущая, как внутри все ежесекундно надрывается беззвучным воплем.       Мне казалось, что я стою на сцене, на меня устремлены тысячи оценивающих взглядов, а я кричу изо всех сил: «Помогите мне. Я нуждаюсь в помощи!» — но меня никто не слышит. Крик возвращался бесконечным эхо и разрывал голову на части, а эти безликие люди вокруг просто смотрели, невозмутимо и насмешливо, словно для них это было представлением.       В какой-то момент я почувствовал, что ненавижу каждого человека, который на меня смотрит. Каждого, кому я должен был улыбаться.       Возможно, я бы захлебнулся в этой ненависти. Возможно, моя магия, по желанию моей матери разбуженная искусственным путем очень рано, поглотила бы мой слабый разум без остатка. Возможно, миру действительно явилось бы бессердечное чудовище, не имеющее в себе ничего человеческого.       Но в моей жизни возник Аель — мой старший брат по отцу. Бастард, рожденный от проститутки. В действительности, кроме трех законных детей короля Розельтельта, у меня было очень много братьев и сестер — уж чуть ли не двадцать, если память не изменяет, причем о существовании некоторых отец и не подозревал. Аель был одним из таких королевских-не-королевских детей, которых никто никогда не брал в расчет, про которых Его Величество если и знал, то не помнил. Во дворец его взяли после того, как папенька таки опознал в нем свою кровь. Это произошло в момент, когда Аелю должны были отрубить правую руку за кражу одного из наших семейных сокровищ. Попрошу иметь в виду, что в данном контексте «взяли во дворец» означает «взяли на какую-то постоянную работу во дворце, чтобы он прекратил воровать». Я принял это к сведению, но особого внимания не обратил.       По-настоящему мы познакомились, когда мы в очередной раз ругались с Рефлектой — да, вы не ослышались, помимо того, что она регулярно предпринимала попытки навредить мне любым возможным способом, мы еще и самым банальным образом ругались. Всегда, когда видели друг друга.       Доселе я рассказывал все таким образом, что может сложиться впечатление, что Кроулейн Вирмельт в этой истории несчастная жертва. Это не так. Стоит признать, что я был очень скверным. Я не только ничего не делал, чтобы сглаживать ситуацию, но и сам подбрасывался уголь в жарко пылающее пламя взаимной ненависти. Я знал, почему она так зла: она уступала моей матери и в привлекательности, и в уме, а мне — в колдовском потенциале. Мне доставляло огромное удовольствие осознание, что она чувствует себя жалкой и неполноценной, и я специально вел себя нагло и вызывающе, любуясь тем, как она бледнеет от злости, не имея возможности что-то изменить.       Все равно через несколько лет ей и близко не сравниться со мной. Даже если сейчас, из-за моей неопытности, она могла доставлять мне проблемы, это все равно ненадолго. Она никогда не поднимется выше четвертого ранга, а мне уже тогда пророчили стать иным вне категории. Поэтому, бессовестно улыбаясь в ее искаженное злостью красивое лицо, я ощущал только удовлетворение.       В тот раз она замахнулась, собираясь меня ударить. Большой вопрос, получилось ли бы это у нее. В совсем раннем возрасте, когда я не мог защитить себя, она била меня часто — однажды даже умудрилась сломать нос, нарвавшись тем самым на скандал, — но в тот момент я уже начал учиться и магии, и фамильной боевой технике. Однако ее руку кто-то перехватил… а открыто противостоять старшей принцессе, помимо меня, могла только моя мать. Но на сей раз ее не было поблизости. В ту некрасивую сцену невесть зачем вмешался королевский бастард. — Что вы себе позволяете? —едко осведомилась принцесса, резко вырвав запястье. Она вытерла его об платье. — Как вы посмели?.. — Ваше Высочество, я — необразованный невежда, — голос у Аеля был очень-очень тихий, так что, дабы расслышать его слова, приходилось напрягать слух. — Но разве кто-либо имеет право обращаться с принцем-наследником подобным образом?       Рефлекта, как я ее ни презирал, обладала пугающей тяжелой аурой — она была высокой и сильной, отличалась непоколебимо прямой осанкой, а в ее глазах горела яростная решительность. На ее фоне бастард выглядел просто ничтожно. Аелю тогда было около шестнадцати, а ей уже далеко за тридцать. Она была воином, имевшим за спиной определенные заслуги, и любимой старшей дочерью короля Розельтельта, а он был решительно никем — бывшим вором, проводящим свою жизнь в черной работе. Она смотрела сверху вниз, и создавалось впечатление, что ей стоит только сжать пальцы, чтобы разобраться с ним. И все же он решил встать на ее пути — почему?..       Сначала я подумал, что это — небольшой спектакль, призванный усыпить мою бдительность. Но, как выяснилось чуть позже, спектаклем его действия не были — Аель просто поступил так, как посчитал правильным. Это сбило меня с толку еще больше. Ну то есть… почему?       Ведь я не произвожу впечатление человека, нуждающегося в помощи, правда? Не произвожу даже тогда, когда отчаянно в ней нуждаюсь, что уж говорить о глупой и вполне обыденной сцене с сестрой. — Вам не стоило делать этого, господин, — уже гораздо позже с легкой улыбкой сказал я, испытывая больше досады, чем благодарности. — Я в состоянии перехватить ее руку сам, а вы теперь приобрели серьезного врага. — Простите, Ваше Высочество, — он в основном смотрел себе под ноги. — Эта сцена показалась мне дикой. — Отчего?.. — я засмеялся, хотя веселье было последним, что я испытывал. — Братья и сестры частенько дерутся, это вполне нормально.       Он мимолетно покосился на меня с недоумением. Таким искренним, что мне сделалось тошно. — Ну… наверное, это нормально, когда речь идет о детях одинакового возраста. Но принцесса старше вас в несколько раз. И если так происходит постоянно, то я… я не понимаю, — он шелестел так тихо, что я едва разбирал фразы. — Почему к этому вообще относятся спокойно?..       И тут я не выдержал — хладнокровия мне еще порядком не хватало. Я внимательно посмотрел на этого человека — очень худого, чуть сгорбленного, унаследовавшего светлые волосы и светлые глаза моего отца. Его аура не была скрыта — и она вся источала доброжелательность и грусть.       Слишком нелепо и неправдоподобно даже для того, чтобы быть спектаклем. — А вы, господин? — невозмутимо уточнил я, когда следовало бы ничем не выдавать свое замешательство. — Вам-то какое дело до того, что происходит между мной и Рефлектой? — к тому возрасту я уже умел использовать тот самый ласковый тон, оказывающий на людей гипнотический эффект, но пока, увы, не в совершенстве. — Просто очень не люблю, когда бьют детей. — Я и не ребенок, господин, — вежливо заметил я, продолжая улыбаться. Спасибо маме, эта чертова улыбка накрепко вросла в мои губы.       Аель слегка вскинул брови — это не насмешливость была даже, а самое настоящее удивление. — Сколько вам, простите?.. — Что? — каюсь, я действительно не понял, что он имеет в виду. — Лет, Ваше Высочество. Сколько вам лет?       Собственно, меня уели. Вот так вот просто сбили спесь с напыщенного глупого принца.       Я действительно был очень маленьким.       Мне не так давно исполнилось шесть лет.       Я и позабыл немного, что «шесть» — это довольно-таки мало в понимании обычных людей. Мама всегда требовала с меня как с вполне взрослого человека, Рефлекта не делала мне никаких послаблений «по малолетству», а слугам, надо полагать, было неловко обращать мое внимание на то, что я немного зазнаюсь, не находя нужным в чем-то отделять себя от взрослых. Наверное, со мной действительно что-то было не так. Сейчас я, насмотревшись на обычных маленьких детей, понимаю, что, пожалуй, и впрямь отличался. Весьма сильно. Возможно, дело в мамином подходе? Не знаю. В любом случае, неудивительно, что это многих пугало.       Но в той ситуации… как по мне, это просто смешно: гордая царственная малявка, которая, разумеется, «не ребенок». Аель, видимо, разгадал мое замешательство (его было сложно не разгадать хотя бы по слишком долгой паузе), и его губы растянулись в случайной незаметной улыбке, которую он очень неуклюже попытался спрятать. Далее произошло то, чего со мной еще не случалось никогда до этого, — меня потрепали по голове.       И все логические цепочки в моей голове триумфально врезались в тупик. Я даже не оттолкнул его холодную руку и не увернулся, хотя с трудом переносил прикосновения малознакомых людей. Доброжелательное сияние его открытой всем взглядам ауры в силу некоторой специфики моей магии действовало на меня сильнее, чем могло бы подействовать на любого другого иного. — Это… — собравшись, с приемлемой мягкой интонацией выдал я. — Как вы прикажете это понимать? — Простите, — он виновато пожал плечами. — Просто у вас был очень милый вид, когда вы так усердно притворялись, что не озадачены.       Мама была бы недовольна. Она бы напомнила, что мне следует лучше контролировать эмоции и не позволять себе таких глупых оплошностей, как демонстрация озадаченности.       Я улыбнулся, пожал плечами и обратил все в шутку. В моем горле почему-то стоял горький ком.       Этот человек был не такой, как другие члены моей семьи. В нем не было ни требовательности моей матери, ни равнодушия моего отца и уж точно ни капли ненависти моей старшей сестры.       Разумеется, я не сразу поверил в искренность его намерений, но меня очень тянуло к нему. Хотя бы по той простой причине, что он был единственным, кто говорил мне добрые слова, кто отмечал то, что у меня получилось хорошо, а не тыкал носом в то, что плохо. Так или иначе, я проводил рядом с ним время, к величайшему неудовольствию королевы Марианны. Но он был таким… таким печальным, хотя и безумно добрым. Мне больше всего хотелось, чтобы он был в безопасности и чтобы никто не мог причинить ему вреда или обидеть. Чтобы у него все было в порядке. Я постоянно беспокоился о том, что Рефлекта или Марианна захотят причинить ему вред, просил носить по два-три защитных талисмана и помогал ему развивать неплохой от природы колдовской потенциал (происхождение, что говорить), а он все считал меня ребенком, которому по возрасту играть с деревянными солдатиками.       Я упомянул, что в силу некоторых природных особенностей Направляющих, эмоции и их отражение на ауре имеют для меня куда большее значение, чем для других. Однако, чтобы объяснить этот феномен подробнее, мне пришлось бы уйти в долгие описания сущности этой необычной разновидности магии. Если вы не против, я подробно расскажу о своей магии в следующий раз, а пока просто примите на веру, что это сыграло некоторую роль в появлении хрупкого доверия к старшему брату.       В общем, через несколько месяцев мы с Аелем… подружились, наверное. Во всяком случае я никого и никогда не подпускал к себе так близко, как его. Я позволял ему видеть не идеального себя. Он был единственным человеком, с которым я поделился страхом перед темнотой.  — Если хочешь, я могу лечь с тобой в одной комнате, — тогда мы уже разговаривали на «ты». — Я не против, конечно, но в таком случае ты просто не выспишься, — я криво ухмыльнулся, уже в который раз за время общения с ним, будучи сильно озадаченным. — Всю ночь только лежать и слушать, как поблизости каркают вороны, — а если Рефлекта сообразит какой-нибудь способ обойти защиту, то эти же самые вороны могут попытаться выклевать глаза.       Я говорил в шутливом тоне, хотя, вообще-то, это было правдой. В ответ стоило бы ожидать его обычной едва заметной недоулыбки, но вместо этого Аель посмотрел на меня вполне серьезно, чуть склонив голову набок. — Значит, я буду тебя защищать, Лейн.       Защищать. Меня. Он.       Ну да.       Только он и мог выдать нечто подобное.       Зато той далекой ночью я сделал одно очень важное открытие: мне легче заснуть, когда рядом ощущается тепло другого человека.       Я лежал, боясь пошевелиться и даже вздохнуть лишний раз, и ощущал лопатками слабое-слабое, едва воспринимаемое тепло чужого тела. От Аеля пахло табаком.       «Ну какой же скверный табак, — думал я. — Наверняка какая-то дешевая ерунда. Нужно будет подарить ему хороший».       Я думал только об этом, а из моих глаз почему-то катились слезы. Это было очень странно, но я не был в силах сделать что-нибудь. Они просто лились из глаз, стекая набок, и все. Я до смерти боялся, что лежащий рядом брат вдруг проснется и увидит это безобразие, и потому я совершенно не двигался, опасаясь потревожить его сон.       Как жалко. Искалеченное чудовище, уже полное ненависти к людям и к жизни, готово рыдать только от того, что кто-то рядом с ним, что этот кто-то, безопасный, живой и теплый, произнес: «Я буду тебя защищать». Пусть даже по большей части защита нас обоих оставалась моим делом, он все-таки сказал это. Он правда это сказал.       Как бы мне ни хотелось побольше порассуждать о моем брате, во всех этих событиях наши отношения не играли роковой роли. Скажу еще буквально несколько слов: он был чудесным. Его судьба была тяжелой и горькой, но он, в отличие от меня, сумел сохранить в себе доброту и готовность помогать другим людям. Хотя хитрости Аелю откровенно не хватало и разум ему заменяло сердце, он был мне очень-очень дорог своей верой в то, что все может быть… так просто. Например, что единокровные братья могут просто любить и защищать друг друга, без каких-либо тайных мотивов, даже несмотря на то, что один — никому не доверяющее маленькое хитрое чудовище, а второй — благородный вор, рожденный от шлюхи.       А потом я его потерял.       Допускаю вероятность, что далее мой рассказ сделается несколько сумбурным и сбивчивым. Заранее приношу свои извинения за это и надеюсь, что это не доставит вам неудобств.       Итак, это случилось в ночь с третьего на четвертое августа десятого года третьей эпохи. Перед моим чертовым днем рожденья. Я проснулся от того, что вокруг стоят крики, с треском раскалываются все защитные талисманы, и отовсюду носятся, оглушительно вереща, сотни, если не тысячи ворон. Их вела черная магия ужасающей силы. Такой, которой никогда в жизни не было у моей посредственной сестрицы. Это действительно было страшно.       И самое страшное, что, когда они бросились на меня и я сложил печать призыва немедленной смерти, из-за которой вороны должны были в ту же секунду упасть мертвыми, не произошло ровным счетом ничего.       Я осознал, что не чувствую в себе даже ничтожной капли магии.       Если бы я остался без магии сейчас, то я не смог бы даже подняться на ноги. Это тело уже физически не способно ходить. Но в тот момент я еще не был калекой — я тут же схватился за меч и одним движением снес головы нескольким птицам. Тогда это было в моих силах.       Аель нашел меня раньше, чем я побежал искать его. Как ни удивительно, его магия осталась на месте. Он хотел увести меня оттуда. И, наверное, если бы мы и в самом деле быстро ускользнули вдвоем, то все сложилось бы совершенно иначе. Но я сказал: «Я должен найти свою мать».       Как раз накануне мы с ней впервые поссорились по-настоящему сильно. Как раз накануне я в ответ на ее: «Лейн, если ты не прекратишь общаться с этим бастардом, я буду очень разочарована и расстроена», — впервые произнес: «Пожалуйста, разочаровывайтесь и расстраивайтесь, сколько вам угодно, Ваше Величество, ведь это исключительно ваше дело». Но она не перестала быть моей матерью после этой ссоры. Я любил ее. И я знал, что она никогда не была воином. Я не мог уйти, бросив ее там.       И мы отправились за ней.       «Были убиты король и его преданные сторонники»!.. На самом деле погибших людей было очень много. Просто никто не произнес, сколько там на самом деле было слуг, сколько стражи, сколько было всех тех, кого просто нельзя было оставить в живых как лишних свидетелей преступлений. Я отлично помню, что мраморный пол во дворце был залит кровью — и отовсюду кричали нечеловеческими голосами, пока вороны рвали плоть, выдирали глаза и выклевывали внутренности.       Путь приходилось буквально прорубать мечом — мы шли, а под ногами трещали птичьи кости. Я отчаянно старался докричаться до своей магии. Я хотел спасти хотя бы кого-нибудь. Но я не мог даже взглянуть зрением иного. В ту страшную ночь я был издевательски беспомощен. Я ничем не отличался от человека.       И тем не менее моя мать была жива, когда мы ее нашли. Ее магия тоже была в порядке, и какое-то время она могла себя защищать. В тот момент, когда она меня увидела… я никогда не забуду ее взгляд. Этот взгляд был тем самым, за что я после долгое время был готов простить ей все, что угодно, — она посмотрела на меня с невыносимым отчаянием и любовью, как будто я был самым важным и дорогим в ее жизни. И, как только представилась такая возможность, она обняла меня — впервые в осознанном возрасте, да так крепко, как будто хотела снова стать со мной единым целым.       Простите, кажется, я не готов продолжать говорить об этом. Я чувствую, что в моем сердце разверзнется бездна, если я продолжу вспоминать. Я скажу только, что уйти из замка втроем мы не смогли. Сбежали только мы вместе с моей матерью. Аелю это стоило жизни. Я его потерял.       Оказывается, можно ежесекундно захлебываться в мысленной агонии и при этом продолжать держаться невозмутимо.       Как ты мог допустить это, Кроулейн Вирмельт? Как ты мог позволить ему умереть?       Аель был моим любимым братом. Он был для меня самым близким и самым важным человеком на свете. Я любил его больше, чем королеву Марианну. И мысль о том, что я больше никогда не смогу его увидеть и поговорить с ним, что, черт побери, именно из-за меня он умер… я не смогу описать, что я испытывал от этой мысли.       «Принц был рожден под черной звездой несчастий, — сказал как-то глава айраанской церкви. — Он пришел в мир в тревожное смутное время, когда одна эпоха сменяет другую, и он принесет всем только смерть и горе».       Что ж, он оказался прав. И, отстранившись от лишних эмоций, легко понять, почему Рефлекта решилась на это преступление. Ненависть между нами была столь сильна, что было уже невозможно затушить ее, даже запоздалым вмешательством короля Розельтельта. Она понимала, что если не сделает со мной что-нибудь до тех пор, пока я обрету твердые позиции и сумею использовать весь свой колдовской потенциал, то в ближайшем будущем у нее не будет никаких шансов. И я, в свою очередь, непременно сделаю что-нибудь с ней, как только это окажется в моих силах. И в этих расчетах она не ошибалась: я бы с величайшим наслаждением бросил в огонь ее отрубленную голову, едва стал бы сильнее, чем она. И, учитывая разницу в потенциале, это был вопрос времени. Она предпочла не ждать.       Что-то подсказывает мне, что помог государыне Рефлекте, даровав ей силу, которой у нее никогда не было, совсем не милосердный бог. Она наверняка заплатила дорого. Она не пожалела даже нашего общего отца. Однако это предмет для рассуждений совершенно иного толка. Так или иначе, Ночи Крика не произошло бы, если бы меня не существовало. Раз за разом прокручивая в своей голове случившееся, я все время утыкался в эту простую мысль.       Но, увы, было уже поздно что-то менять. Мы все-таки выжили, и с этим было необходимо что-то делать. Моя магия не вернулась на следующий день, и через день, и через неделю тоже. И нам с матерью оставалось только бежать — бежать как можно дальше; туда, где нас не сумели бы найти или узнать. Мы двинулись к Мглистым горам, прячась от человеческих взглядов, как грязные крысы.       Марианна Вирмельт была достаточно сильной иной. Но она была совсем не молода и она не была бессмертна — и большая часть ее магии уходила на поддержание внешней привлекательности. Когда мы оказались в положении преследуемых беглецов, хотела она или нет, ей пришлось направить свои способности на маскирующие заклятия. Сначала она воспринимала это с достоинством. Но когда минул месяц, ее волосы начали седеть, на руках и на лице стали появляться морщины, а я все так же мог сделать не больше, чем человек, она забеспокоилась. Мы все еще не имели понятия, что именно сделала Рефлекта и вернутся ли мои способности вообще. В глазах королевы стали все чаще мелькать признаки сначала раздражения, потом злости, а потом и откровенной паники, густо перемешанной с ненавистью. Иногда она готова была отказаться от еды, но купить себе косметику. И косметика переставала помогать. Она становилась старухой, и ничего не могла сделать с этим.       Я пытался доказать ей, что я… что я ее люблю, независимо от того, на какой возраст она выглядит. Поверьте, я действительно очень старался. Я никогда в жизни не делал подобного, потому что она считала это недостойным королевской семьи сантиментом, но в тот период я часто целовал ее руку, уже покрытую темными старческими пятнами, и сам расчесывал ее седые волосы, обращаясь в тысячу раз осторожнее, чем с собой. Но с Марианной не действовало то, что я использовал, убеждая других людей: ни логичные аргументы, ни правильный тон. Во многом эти навыки я просто перенял у нее, поэтому она и не поддавалась моему влиянию.       Однажды у королевы Марианны сдали нервы. Это была мерзкая сцена, которую я не стану пересказывать дословно. Но она в тот момент была хуже некуда. Она разбила зеркало, разрыдалась и повела себя так отвратительно и наговорила мне такой дряни, что я действительно физически не смог продолжать смотреть на нее. И я позволил себе очередной промах. Я вышел из комнаты, оставив ее наедине с собой. Я боялся, что если не выйду, то не сдержусь и тоже произнесу в ее адрес что-то обидное и резкое, а этого никак нельзя было допустить. Не в тот момент, когда ей и без того было плохо. Мне просто нужно было всего несколько чертовых минут, потому что я все-таки тоже живой и я тоже был не в самом лучшем состоянии.       Когда я вернулся, ее волосы вновь обернулись густой тьмой беззвёздной ночи, сгорбленная старостью спина гордо расправилась, а глаза ярко засияли. Она снова была ослепительно прекрасна. — Ты хочешь что-нибудь сказать, Кроулейн? — мягко улыбнулась она, как будто вокруг неё не были рассыпаны осколки разбитого в истерике зеркала. — Ничего, мама, — и я ответил ей в том же тоне. — Нам следует поторопиться, — «…если мы все еще надеемся выжить после того, как ты использовала необходимые для маскировки силы для восстановления своей красоты».       А дорогая сестрица тем временем была в бешенстве — она ненавидела меня и мою мать страшной ненавистью, ради моей смерти все это и затевалось, а мы посмели в очередной раз увернуться от ее вороньих когтей. Так что искали нас самозабвенно и лихорадочно.       И, разумеется, стоило только допустить ошибку, как нас все-таки нашли.       Это случилось в Мглистых горах. Те, кто помогал Рефлекте… о, я хорошо их запомнил. Их было много. И что я мог сделать с одним только мечом против нескольких боевых магов?.. Что могла сделать моя мать, истощенная вынужденной необходимостью постоянно скрывать нас обоих?       Мы пытались. Иногда отчаяние вселяет какие-то совершенно нечеловеческие, дикие силы. Но даже их оказалось недостаточно.       А сейчас, милые, что бы вы хотели услышать? Простую и относительно невинную версию, которую я поведал, например, лезущему не в свои дела Летнему Принцу? Тогда так: после короткого сражения меня проткнули копьем, а «труп» был сброшен в горную реку. А если вас интересует правда, то попробуйте подумать. Сестра так долго ждала сладостного мига, когда сумеет выплеснуть свою копившуюся долгими годами злость: если даже при дворе она не справлялась с ненавистью и била меня, то тогда, в момент моей беспомощности и своей полной безнаказанности… вы и впрямь думаете, что она позволила бы, чтобы все было так легко и быстро?       Да, после всего два тела действительно сбросили в горную реку. Только вот к тому моменту, когда это произошло, их бы уже никто не смог опознать.       Моя мать и впрямь умерла. На несколько часов раньше, чем они сочли мертвым меня. Я оказался необычайно живучим. И я проклял это сотни тысяч раз.       Но тем не менее я не был мертвым. Каким-то поразительным чудом, я даже был в сознании… относительно, насколько об этом вообще оправдано говорить. По крайней мере я отлично помню, как ощущается, когда в твоем теле ломается, кажется, решительно все.       Я должен был умереть вместе с матерью. Наверняка я вернулся бы после смерти озлобленным духом ужасающей силы, против которого не помогли бы никакие заупокойные ритуалы, которые додумалась провести сестрица. Но смерти не было. Я был жив.       И в тот миг… в тот самый миг, когда тело ударилось об камни, и оно должно было прекратить быть живым хотя бы из-за законов человеческого строения, бешеная волна черной магии вспыхнула в самой моей сущности. Магия ко мне вернулась.       До этого я был мечником и Заклинателем Теней. Мои способности Направляющего не пробудились в полной мере. Я еще не знал, как полностью, на всех уровнях существования, подчинить себе другое создание.       Мне кажется, довольно иронично, что первым таким существом оказался я сам.       «Живи, тварь, у тебя нет права умереть!» — и этот оглушительный надрывный приказ, отданный мной же, враз стиснул меня в жестоких тисках, насильно удерживая в теле, уже попросту не способном жить.       И это тело не умерло. Оно должно было, но отданный приказ попросту не позволял этому произойти.       Спустя какое-то время то, что было тогда мной, наконец вынесло на каменный берег. Я лежал все еще ногами в воде и ошалело пялился в небо уцелевшим глазом, ничего не думая и ничего не осознавая, кроме бесконечности боли. Наверное, это продолжалось долго.       Когда вернулся хоть какой-то намек на сознание, до меня дошло, что я не могу дышать, и это отнюдь не преувеличение и не метафора — просто мои легкие элементарно не выполняли заданную им задачу. Когда я попытался понять, что вообще из себя представляет мое тело, то наткнулся лишь на вязкую кровавую пелену боли. Какой уж там адекватный подход…       Вскоре стемнело. Я не был способен даже пошевелиться, и тут пришла дурная паника. Я вспомнил про смерть Аеля, про ворон, про то, что люди Рефлекты сделали с моей матерью и, собственно, со мной. Я подумал, что вина за все произошедшее лежит на мне, что я не сумел защитить маму и брата, подумал и о том, что представляю из себя теперь, насколько я омерзительное и никчемное существо в эту минуту. И страх становился все сильнее и сильнее: я боялся, что боль может быть еще нестерпимее, что проклятые вороны и здесь меня найдут, что меня продолжат мучить… в общем, в итоге я разревелся — это привело лишь к тому, что меня стало рвать водой и кровью.       Живи же, никчемная тварь.       Живи.       У тебя нет права умереть.       Не сумею сказать, сколько прошло времени, прежде чем я сумел начать думать хоть сколько-нибудь адекватно. Однако в какой-то момент это произошло: мысли стали появляться.       Конечно, я являл собой порядком мерзкое зрелище, но тем не менее я был жив и я действительно не имел права просто лежать тут безвольной грудой костей. По крайней мере, я ощутил невероятно острое желание отомстить за мать и брата. И за себя. Помимо боли, я был глубоко унижен тем, что со мной сделали. Даже в такой момент какие-то жалкие остатки гордости взвыли в глубине помутненного сознания.       Я решил, что моя сестра заплатит за все. Непременно. Сколько бы страданий это ни стоило мне.       Моя мать однажды сказала: «Ты должен стать великим королем, Кроулейн».       И я подумал, что непременно стану. Не просто великим, а величайшим.       Я стану величайшим королем из всех, кого помнит история.       Я стану отражением всей жестокости, которая была проявлена ко мне.       Я стану самым жестоким королем из всех, что были до меня.       Как ни странно, этот невнятный бред в голове помог мне начать определять, что делать дальше. И первая задача была крайне проста и очевидна: скрыть наконец ауру и уползти с видного места, где меня легко заметят вороны. Если честно, непонятно, почему этого не произошло до сих пор.       И если первое у меня даже получилось, то со вторым возникли сложности. Вот беда — после нескольких попыток стало понятно, что в таком состоянии мое тело не способно даже ползать. Я лег обратно и, попытавшись отрешиться от адской боли, стал приказывать своему телу вставать и идти.       Это заняло гораздо больше времени, чем ожидалось: двигаясь, как сломанная заводная кукла, я постоянно падал обратно, совершенно нечувствительные, как деревянные, ноги скользили на мокрых от моей же крови камнях, и всякий раз из горла рвались какие-то хриплые вопли, которые я глушил, зажимая себе рот относительно целой рукой. Доковыляв подобным образом до какой-то пещеры, я позволил себе свалиться и надолго отключился.       Еще около семи суток я не вылезал наружу, пытаясь придать изломанным остаткам своего прежнего тела форму чего-то, что было бы хоть относительно жизнеспособно. Восстанавливал что-то, пока не терял сознание, а потом снова продолжал. Боль не оставляла меня ни на секунду — я часто скулил от этой боли, не в силах справиться с собой. Кости трещали, а во рту горел сухой пожар: мне очень-очень сильно, буквально до безумия хотелось пить. Именно жажда выгнала меня из относительно безопасного укрытия, как только удалось добиться такого состояния, при котором из меня, по крайней мере, не вываливались органы. Разумеется, тогда я в последнюю очередь заботился о том, как выглядел, установив, что первоочередное — починить то, без чего нормальный человек не сумел бы жить.       Вы можете попробовать представить, как я выглядел, но только если вы ничего не едите в данный момент. Это было попросту омерзительно. Что со мной сделали?.. Я пытался не размышлять о подобных вещах, не обращать внимания на боль, а концентрироваться только на цели, но какое уж там… плохо. Это было невыносимо плохо.       Гори в аду, сестрица.       Гори в аду, мразь.       Гори в гребанном аду! Сдохни!!!       Твоими стараниями, я в аду уже сейчас, прямо в подлунном мире!       Будь ты проклята! Будь все, все, все проклято!       Я кое-как довел свое тело до той же проклятой реки — не успел сделать и пары глотков, как послышались чьи-то шаги и ругань. Я зашипел и стал отползать под защиту камней, невесть на что надеясь. Вскоре показались и сами люди — работорговцы, семь мужчин, трое детей и пять девушек. Они остановились, чтобы напоить лошадей и дать им отдохнуть, но в итоге решили сделать привал — я прятался за камнем, зажимая себе рот и боясь даже дышать. Вдруг меня ищут? Вдруг кто-то уловил магические отклики от моих манипуляций с телом?.. Всевышний, а если меня вернут сестре? Думаю, вы понимаете, что я был не в себе. Мне просто было очень страшно.       Мне удавалось ничем не выдавать себя вплоть до тех пор, пока на камень напротив не села огромная отвратительная ворона — тут уж я ничего не сумел сделать, руки сами рванулись в резком, невозможном для нынешнего состояния непроизвольном жесте.       Это было очень просто: сжал, вывернул и хруст — она и каркнуть не успела, прежде чем я сухим бездушным жестом свернул ей шею. Однако сдавленный короткий звук, который птица издала, прежде чем издохнуть, и последующий треск ломающихся тонких костей привлек внимание отдыхающих людей.       Я не знал языка горных племен. Однако некоторые их слова смутно походят на язык Ся У, так что о примерном значении можно было догадаться. Один из мужчин приказал какой-то девушке проверить, что там за шум.       «Нет! — иступленно взмолился я про себя, против воли снова ощутив панику. — Нет, нет, нет…»       Закат уже отпылал свой вечерний кровавый костер, так что в наступающем мраке на меня можно было не обратить внимания. Я молился — кому-то — о том, чтобы ее взгляд скользнул мимо.       Но нет. Она смотрела прямо на меня — и у нее были прозрачно-серые, безразличные глаза, в которых вдруг вспыхнула бледная искра горького сострадания. Мне показалось, что я вижу глаза Аеля.       Секунда безмолвного обмена взглядами — меня снова затрясло от ужаса, а в передернувшемся пеленой рассудке молнией сверкнула бесчеловечная мысль, что, возможно, стоило бы попытаться ее подчинить.       Нет. Разумеется, нет. Я не стал бы, даже если бы и мог. Эта девочка смотрела на меня глазами моего любимого брата. Да и я не сумел бы, потому что у меня не хватило бы сил. Я не мог даже постараться договориться с ней, потому что у меня не было изрядной части языка. Только и оставалось, что пытаться вжаться лопатками в камень.       Мужчина крикнул что-то этой девочке. Видимо, торопил.       Я отчаянно покачал головой: а что тут еще сообразить?       Она отозвалась на зов. Ее голос прозвучал безразлично и даже не дрогнул, когда она произнесла почти полностью мне понятное: «Никого нет».       Мой уцелевший глаз распахнулся, а на больное восприятие снова свалился тот же простой вопрос — почему? Я ведь был так жалок в тот момент, буквально отвратителен, и у меня не было ничего. Эта ситуация не сулила ей ровным счетом ничего. В конце концов я не был тем насмешливым, самоуверенным, умеющим убедить кого угодно в чем угодно Кроулейном Вирмельтом, каким привык представать перед всеми. Я был никем — дрожащим от боли и страха, полуголым жалким существом, сломанным во всех смыслах слова, с трудом походящим на человека.       После того, что с моей матерью и мной сделали до этого, неожиданный акт милосердия действительно невероятно меня поразил.       Прежде чем уйти, эта девочка приблизилась, быстро сняла с себя плащ и набросила его на меня. Грубая шерстяная ткань хранила осколки человеческого тепла.       Оставшись в одиночестве, я долго сидел неподвижно. Меня била лихорадочная дрожь — черт скажет, от чего именно. Весь мир, бывший внутри моего сознания, надрывно трещал, никуда не уходила ужасающая боль, и я не двигался, справляясь со всем бурлящим внутри хаосом. Сейчас мне сложно сказать, о чем я тогда думал и думал ли вообще. Хрупкие, жалкие, эфемерные понятия «сострадание» и «доброта» противостояли океану ненависти.       Возможно, плащ какой-то девочки-дикарки оказался тем единственным, что спасло меня от безумия.       Мне было необходимо в ту минуту хоть какое-нибудь скудное, бедное проявление человеческого участия, чтобы не позволить себе окончательно захлебнуться; чтобы не забыть, раз и навсегда, что люди все-таки могут быть добры друг к другу. Если бы судьбе не было угодно столкнуть нас тогда… чем бы я стал? Сошел ли бы с ума окончательно?       «Я не забуду, я никогда этого не забуду, — в какой-то неприятной неупорядоченной судорожности твердил я себе, плохо осознавая, что вообще имею в виду. — Я должен буду отблагодарить тебя. Убить сестру и отблагодарить тебя. Непременно отблагодарить тебя, даже если весь остальной мир обратится пеплом…»       Потом окончательно стемнело. Я не чувствовал ледяного холода камней, потому что во мне жадным пожаром пылала боль. Встрепенуться меня заставил тот факт, что слух уловил слабое движение. И в темноте зажглись тусклые смутные угольки звериных глаз.       Вы должны простить мне изрядную глупость, но я был так поглощен собой, что не подумал даже о том, что — черт побери! — в горах в изобилии водятся те, кого должен был бы привлечь запах крови. Даже если раньше магия совершившегося подчинения их испугала, инстинктивно заставив держаться подальше, это не действовало вечно.       И вот, я несколько ошалело смотрел в эти горящие глаза — они зажигались отовсюду, но я пялился именно в эти. Глубинное простое понимание: смерть опять стоит совсем близко.       И во мне закипела какая-то иступленная ярость. Я не для того терпел столько боли, не для того заставлял сломанное тело идти, не для того погиб Аель и умерла моя мать… и не для того она проявила ко мне сострадание, чтобы это существо, смотрящее из ночного мрака, сомкнуло свои челюсти и оборвало мою проклятую жизнь.       Я не позволю.       Весь этот вихрь не оформившихся мыслей и устремлений пронесся перед мысленным взором быстрее, чем за сотую долю мгновения.       Мне стыдно об этом вспоминать, но я оскалился и сам — совершенно по-звериному. Я ничего не колдовал, не пытался построить магическую защиту, потому что внутренний резерв все равно был полностью, до самой последней капли, опустошен. Я только смотрел, находясь во власти слепой всепоглощающей ярости, — я видел перед собой очередного врага, который хочет меня убить, и не был намерен позволить ему это.       «Только двинься, — мысленно твердил я. — Только попробуй двинуться — я тебя уничтожу».       Вообще-то перед сильными иными все живые существа испытывают неосознанный инстинктивный страх. Но я истекал кровью и у меня не было бы сил, чтобы защититься, — моя жизнь зависела лишь от того, сочтут ли они меня достаточно опасным. Если нет — сожрут. Если же страх передо мной перевесит их голод — я выживу.       И они меня не трогали. Лишь моя жуткая темная ненависть их и останавливала — лишь ненависть меня и спасла.       Минуты текли — никто не шевелился. Ни они, ни я. Здравомыслие робко встрепенулось в раскалывающейся голове, напоминая, что вечно таким образом длиться не может. Либо я потеряю сознание, либо они все же на меня бросятся. Надо было идти туда, где есть люди и огонь. Эти работорговцы в конце концов не могли рассчитывать на то, чтобы остаться на ночь в горах, — где-то близко должно быть какое-нибудь поселение. Я с огромным трудом поднялся на изрядно трясущихся (от боли и истощения, не от страха) ногах и медленно-медленно потащился вперед, цепляясь за все, за что можно было зацепиться. Раны снова открылись. За мной шлейфом потянулся кровавый след.       Страшно уже не было. Если бы я позволил себе хотя бы на мгновение испугаться — я бы пропал, потому что они почуяли бы во мне жертву. Но, проклятие, до какой степени мне было больно… Черные тени шныряли в отблесках луны, и со всех сторон меня обступал липкий мрак, в котором пылали звериные глаза моих врагов. Их было много — и они шли по пятам, с каждой секундой смелея все больше. Я перестал ориентироваться в пространстве и времени, брел куда-то уже просто наугад, — меня подгоняла, не позволяя сдаться и остановиться, какая-то едкая, яростная, злая жажда жизни. И мести.       Я не умру.       Я не позволю себя убить.       «Если только испугаюсь, хоть на мгновение, — набросятся, непременно набросятся».       Я не знаю, что там было. Камень, дерево или что — факт в том, что я банальнейшим образом споткнулся в темноте. Глухой задушенный крик невольно сорвался с моих губ — больно, боже, как больно!.. Внутри какая-то — черт скажет, я уже ничего не различал — очередная кость сухо треснула. Они отозвались коротким рыком.       Набросятся.       Поворачивая голову, я уже знал, что увижу силуэт в прыжке и короткий блик жадных клыков. И жажда жизни и отмщения обуяла меня с новой силой, смешиваясь с пылающей ненавистью к моим врагам. Хватит. Я больше никому не позволю причинить мне боли. Никому. Я вас ненавижу — ненавижу уже за то, что вы этого желаете, когда мне и без того невыносимо плохо, кровожадные твари!..       Ну и тогда это случилось со мной впервые. Я имею в виду впервые по отношению к другому. Тени полностью затянули мой взор — и на секунду я стал единым целым с этим животным. Я видел и чувствовал все то, что видел и чувствовал он, даже какой-то миг пялился на самого себя со стороны (очень жутко смотрелось), улавливал миллиарды недоступных людям запахов. Место тех примитивных инстинктов, что руководили этим телом до этого, заняли мои мысли: и я приказал остановиться.       Не спрашивайте, откуда у меня взялись силы на подчинение. Я не отвечу: не отвечу только потому, что их действительно абсолютно не было. Просто я каким-то образом это сделал. Естественно, почувствовав магию Направляющего, которая приводит в ужас абсолютное большинство людей, они тут же разбежались, оставив меня в покое.       И я все-таки отключился.