Глава 14. Отсвет
17 ноября 2023 г., 13:16
Пока она наблюдала из тени, кто-то тихий и незаметный прошептал ей на ухо: «Если исчезнут остальные трое…
…то королевой станешь ты».
Путь к Мглистым горам занял гораздо больше времени, чем я планировал. Так уж получилось, что мне потребовалось несколько долгих месяцев, чтобы добраться до места, где расположился Кроулейн. Увы, дело было не только в том, что мне было тяжело ходить, а старый посох, вечно сопровождавший меня в путешествиях, уже готов был треснуть и сломаться и потому срочно требовал починки. Увы! Меня задержали обстоятельства непреодолимой силы. Прежде чем отправиться в путь, я видел Воронью Королеву на празднике в столице Аллории. Народу было столько, что и яблоку негде упасть, и все приветствовали законную правительницу восхищением и восторгом. Когда она явилась в мантии и в короне, она была словно живое доказательство — все, что происходит, происходит по замыслу всесильного божества. Страна, целый народ, идёт прямой и правильной дорогой: их королева была рождена первой среди детей своего отца, именно она и должна была быть наследницей, ей изначально было суждено ими править. Да, их могущественная прекрасная королева защищала и любила своих подданных — вела их, очевидно, той самой тропой, какую проложил для них творец. Это давало спокойствие, заставляя людей смотреть на завтрашний день с надеждой. Да, она и впрямь была невероятно прекрасна. Однако в очах государыни Рефлекты горело темное пламя, покуда на устах покоилась улыбка. Темное пламя, способное сжигать не только порок. И я уверился в тревожном предположении: вовсе не спаситель озарил эту женщину благосклонным наложением сияющей пресветлой длани. Королева была сокрыта мраком, пусть даже и кланялась трижды каждому из семи образов божества с иступленной светлой искренностью подлинно верующей. Когда люди приветствовали ее восторженными криками, а она возвышалась над всеми, такая величественная и непоколебимо прямая, в ореоле пылающих на солнце огненных волос действительно напоминающая грозную посланницу божества… липкая тьма все равно вилась вокруг нее. Кругом непроглядная тьма. Куда ни бросишь взгляд, всюду только тьма. О, великий господин, дайте мне сил сохранить взор ясным и светлым! Что на самом деле произошло в Ночь Крика? Кто из двух Вирмельтов окажется меньшим из зол? Кого из них двоих… поддерживает Адский Двор? На кого в действительности была сделана ставка? Эта игра ведется не один десяток столетий. Меня хотят запутать, противопоставляя друг другу брата и сестру. Это — двойная интрига, проводимая, чтобы отвести подозрения от чрезмерно подозрительной фигуры Кроулейна Вирмельта? Это — тройная интрига, в которой Адский Двор рассчитывает на Воронью Королеву? Мраком сокрыты оба, но только один из них двоих может быть эмиссаром. Кто именно? Я долго смотрел на королеву Рефлекту, стремясь найти ответы на все эти вопросы. И почему же никто из людей, радующихся ее коронации, ни разу не упоминал о том, что она совсем недавно стала матерью?.. Величайшее таинство — зарождение новой жизни. Нередко именно оно бывает истоком невероятного мужества, толкающего как на подвиги, так и на преступления. Да и первые от вторых, бывает, отличает грань тоньше швейной иглы — что озарит блик, случайно упавший на эту иглу, то и увидит смотрящий со стороны. Иногда совершающий преступление гордится им как подвигом, а подвига стыдится как преступления — и чем дольше я живу, тем меньше моя уверенность, что даже я сумею точно отличить одно от второго. Когда я глубокой ночью возвращался к храму, моего слуха коснулось тихое мелодичное пение. Я направился на этот звук, с внутренней тревогой вынужденный признать, что я его узнаю. И впрямь, они, легкомысленно скрестив ноги, сидели на низкой крыше одной из построек — их босые фарфорово-бледные ступни кровоточили, как всегда, белоснежные одежды, которые серебрил лунный и звездный свет, чуть колыхались, и ветер играл с распущенными длинными волосами. Они были лёгкими, вплоть до полупрозрачности, и казались совсем эфемерными, сотканными лишь из пыли, вкрадчивых сквозняков и причудливых ночных видений. Они сами были видением. Но эта песнь, пока ещё столь нежная, никогда не звучала к добру. Впрочем, если подумать, мое появление тоже никогда не предвещало хорошего — за то я и получил своё то ли грозное, то ли скорбное имя. — Здравствуйте, Ваше Превосходительство, — вежливо поприветствовал я, когда песня закончилась. Не стоит грубить Предвестию Скорби. — Здравствуйте, Пресветлый, — легко, словно это была не фраза, а порыв ветерка, поприветствовали они. Ко мне провернулось лицо, скрытое маской. — Вам понравилась песня? — Она была прекрасна, — я не погрешил против истины. Они засмеялись, качая головой, и звук этот был подобен перезвону колокольчиков. — Вам ли не знать, что моя песнь никогда не звучит к добру, сколь бы прекрасной она ни была, — я почувствовал в звонком мелодичном голосе улыбку, лишенную радости или веселья. — Пока она одинока, но скоро присоединятся десятки. Десятки сотен скорбных голосов. Люди снова… будут страдать, — они вздохнули и с легкомысленным изяществом оперлись рукой перед собой. Ладонь оставила кровавый след на их же белоснежных одеждах, что на мгновение отвлекло их от беседы. — Беспорядок какой, — неодобрительно бросили они, на мгновение приподняв кровоточащие пальцы. — К сожалению, в переломный момент катастрофы неизбежны, — заметил я, хотя меня тоже печалило грядущее. — После двух тысяч лет звезда несчастья снова явилась миру. С закономерностями развития судьбы невозможно спорить. Невозможно даже для кого-то, вроде меня или вас. Нам остаётся лишь смириться с этим и продолжать исполнять своё предназначение. Они вновь покачали головой, и тон их был беззлобно-насмешливым: — Подумать только, Пресветлый, вы и в самом деле меня утешаете? — А что в этом дурного? — просто поинтересовался я. — Полагаю, что ничего? — они убрали ладони в длинные рукава. Фарфоровая маска безэмоционально улыбалась. Иногда казалось, что за ней нет лица. Возможно, его и не было. — Это же ваше предназначение, в конце концов: дарить утешение скорбящим. Так жестоко, — они на пару мгновенья прижали подбородок к груди. Вокруг их ступней уже образовалась лужа крови. — На сей раз вы поздно присоединились, Пресветлый. Первый ход уже сделан. — Меня задержали, — неопределённо отозвался я. И вгляделся внимательнее в прорези маски. — А вы? Вы на сей раз будете вовлечены? Они вновь расхохотались, теперь звонче и дольше. Этот эфемерный звук звучал прелестно, не неся в себе ничего тяжелого или обидного. Они взяли паузу и лишь после этого ответили: — К чему мне это? Мое Превосходительство не станет. Вы еще юны, и взор ваш затуманен божественным сиянием, а Мое Превосходительство повидало достаточно. Во всем этом, если честно, смысла не больше, чем в холодной утренней росе на листьях кувшинки, — они снова осеклись, почти тут же легкомысленно спросив у ночной тьмы: — И откуда это мы помним такое поэтичное сравнение?.. Кажется, его использовал в стихотворении какой-то пожилой лысый глассори. Да-да, у него ещё были чётки. И кошка!.. Черненькая? Мысль мелькала как блики на тех же каплях росы. Это не столь удивительно: я беседовал чуть ли не с единственным существом, которое могло оправдано назвать меня «юным». И разум, вмещающий десятки веков, уже едва подобен человеческому. Мне это знакомо. Рано или поздно все и впрямь стирается, истаивает, путается, — и от событий, и от имен, и от судеб в конце концов тоже остаются лишь блики. Неизбежное следствие бессмертия. Однако, я не собирался с ними согласиться. Не бессмыслен ли запрет на спор со старшими? — Ох, нет, не надо! — и они снова рассмеялись, легко поднимаясь, когда я намеривался возразить. Движения были невесомы. — Мы видим, что вы хотите сказать. О спасении. Летние Принцы и Принцессы со всеми и всегда стремятся говорить о спасении! Я виновато пожал плечами. Мне было жаль их, только и всего, но намерение заговорить о спасении и впрямь было дурным. О, как можно об этом говорить, когда Скорбная Песнь несет в себе исступленную тоску тысяч и тысяч неспасенных?.. — Признаться честно, я теряюсь в догадках, что же еще вы могли пожелать обсудить со мною, — заметил я. — Разве есть что-то, кроме спасения, в чем бы я разбирался настолько хорошо, чтобы стать вам интересным? Они, чуть наклонившись вперед, посмотрели на меня с прищуром — долгая улыбка, беззвучная и незримая, повисла в воздухе вместе с ароматом увядающих цветов. Я действительно не знал их мотивов. Элаи редко являлись в подлинном обличии, а если уж являлись, то от них можно было ожидать чего угодно. Мы не были врагами, но и друзьями тоже не сумели бы стать. Зачем они пришли сейчас? — В Мглистых горах Тьма, Пресветлый, — наконец певуче сказали они, отвечая на мой неозвученный вопрос и вставая прямо. — Тьма эта льется из раненного получеловеческого сердца. — Вы имеете в виду, — я осекся и склонил голову, цепляясь за посох. Ходить мне было тяжело, но и долго стоять тоже. — Кроулейн Вирмельт?.. Он в Мглистых горах? Они дернули плечом, будто бы чуть досадливо. Не подтверждая и не опровергая. — В сущности, что это такое? — несколько отстраненно спросили они. — Кроулейн Вирмельт?.. Если подумать, то просто отражение жестокости. А жестокость для мира естественна. Она повсюду в природе, она повсюду в человеческой жизни. Вы, Пресветлый, и ваши еще более праведные браться и сестры часто называете это… ох, как же, новое слово… феноменом?.. Вроде бы так. «Феномен», — они хихикнули и продолжили: — Но на самом деле появление подобных фигур — это тоже естественно. Не больше, чем одна из мирообразующих сил в апофеозе. — Не мне об этом судить, Ваше Превосходительство, — я вздохнул. — В конце концов мы, я и мои более праведные братья и сестры, то же самое. Мирообразующая сила в апофеозе. И какие у нас могут быть взгляды на невмешательство? Или на естественность жестокости? — И то верно, — они рассмеялись и взмахнули уже успевшими перепачкаться в крови рукавами. — Я вас оставлю за сим, Пресветлый. Но скажу вам прежде, просто из сочувствия к тому, как вам тяжело ходить: в Мглистых горах — Тьма, и в эту несчастную страну она скоро придет. Из-под земли. Рейгха на юге, Шааргха на востоке, Заархат на севере. Адский Двор собрал свиту для своего эмиссара. Будьте осторожны, Пресветлый. Берегите и самого себя тоже. И они растаяли, так же беззвучно и легко, как ночной ветер, оставив мне эти страшные новости. Как будто никого и не бывало на крыше в тёмный предрассветный час. Не было даже смутного следа, однако Скорбная Песнь уже прозвучала. Рейгха на юге, Шааргха на востоке, Заархат на севере… сразу три темных князя. Плохо, плохо! И как мне справиться с этим в одиночку? Если все трое и впрямь явятся в подлунный мир, то одного Летнего Принца не хватит. Еще и немощного от старости Летнего Принца. Согласно порядку вещей, установленному высшими силами, демоны, рождённые от изначального мрака, не смеют направить все могущество на изменение человеческих судеб. Поэтому все тёмные князья — это не творения Адского Двора. Да, они не «демоны», хотя и созданы из человеческих душ под их надзором, быть может, даже под их косвенным руководством, как раз для помощи в тех делах, в какие у настоящих посланников Адского Двора нет власти заметно вмешаться. Шааргха, божество Бескрайней Мглы, шестой тёмный князь, — оставшаяся в вечности неуемная жажда порочного исследователя, стремящегося пересечь все грани, единственно чтобы увидеть сокрытое за ними. Он достаточно силен, но, сравнивая с другими подобными, не столь кровожаден. Четыре тысячелетия назад он просил о вечной жизни, ее же до сих пор и ищет. Он питается ритуальными жертвами, но, как бы ни было цинично произнести подобное, он воздержан в «питании» и в общем-то вполне равнодушен. Заархат, четвёртый темный князь, жадно пьет человеческое страдание, и жажда его не отступает ни на миг. Тысячи замученных до безумия, сожженных заживо, растерзанных, — всюду, где он ступал, за ним тянулся страшный след. Чума, голод, болезни, доставляющие невыразимые муки, изощренные пытки, кровавые язвы, виселицы, костры — все это стелится за ним, словно кровавое кружева в шлейфе. Древний ужас, страшнее которого тяжело вообразить. Заархат губил целые города, целые народы, еще до того как пришли мы, Летние Принцы и Принцессы. Рейгха одиннадцатый темный князь. Он был сотворён недавно, и о нем мне мало что известно. Пока сложно судить, насколько он могущественен. Так или иначе, это жуткая свита. Но для кого она? И на кого же рассчитывать мне, господин, если мои братья и сестры уже давно окончили земной путь? Если им на смену не явилось почти никого? Белое Дитя далеко, за океаном. Его здесь не будет ещё долго. Придется мне как следует постараться! На следующий день я, после долгих ночных размышлений, поблагодарил храм, давший мне приют, и поспешно отравился на север, оставив за спиной ликующую столицу. С темным князем Заархатом мы уже сталкивались около трех сотен лет назад, и его появление грозило гораздо более масштабными катастрофами. Из трех он был самым древним и самым чудовищным. Я полагал, что Элаи не стали бы мне лгать, — и они мне не солгали. Итак, предотвращая появление Заархата, я потерял еще полтора года. Мне удалось несколько отсрочить неизбежное, но перевес сил в этом сражении был слишком разительным. Так или иначе, все сходилось на противостоянии Вирмельтов. И к этому было важно вернуться, но вернулся я гораздо позже, чем было нужно.***
Над Мглистыми горами висело довольно мощное защитное заклятие. Внимательно присмотревшись, я признал, что сотворено оно было грамотно: и гарантировало безопасность от магических атак, и не требовало постоянной энергетической подпитки от иного. Наверняка это поле поддерживали шесть или семь магических рун, начертанных чародейской кровью. Мудро. Обычно иные с большим внутренним запасом сил — маги и чародеи — не прибегают к использованию рун, но в случае с защитой такой огромной территории расход магии оказался бы поистине колоссальным. Рядом кружили вороны королевы Рефлекты — их было много, но, сталкиваясь с невидимой преградой, они были вынуждены отступать. Я посмотрел на кричащих в небе черных птиц и покачал головой, двинувшись дальше. Тень заметила меня еще до того, как я приблизился к границе защитного поля. Она безмолвно выросла на моем пути, источая слабый могильный холод. Я поприветствовал ее с вежливой улыбкой, крепче сжимая посох. Неужели маленький король предпочтет начать сражение прямо сейчас?.. Тень не двигалась пару мгновений. Однако после паузы она чуть согнулась, изображая поклон, и едва слышно пророкотала на языке мертвых: — Пожалуйста, следуйте за мной, Пресветлый. Его Величество считает ваш визит огромной честью. Кроулейн Вирмельт рад вас приветствовать. — Я весьма признателен королю за его гостеприимство, — мягко ответил я. Разумеется, это не означало ровным счетом ничего. — Спасибо, что согласились меня проводить. Однако тень действительно угодливо показала мне дорогу до места, ставшего столицей этого едва рожденного государства. Я шел спокойно, осматриваясь с любопытством. Когда я в последний раз бывал здесь, в этих горах практически никто не жил. Целые народы вдруг являются из ниоткуда, а потом вдруг сходят в небытие, оставив после себя лишь смутные следы или вообще ничего не оставив, — это похоже на то, как круги расходятся по воде, сталкиваясь, смешиваясь, поглощая друг друга. Вокруг бегали дети, балуясь костяными игрушками, мрачные мужчины суетились над починкой домов, крепкие женщины с перьями в волосах носили кувшины с козьим молоком. И все это в то же время, когда люди в странах, лежащих не столь далеко, уже укротили мощь пара! Разительное, но не столь необычное различие. В горах, где отовсюду дули пронзительные холодные ветра, передо мной предстал король. Он приветствовал меня улыбкой, но злость в нем клокотала ежесекундно. И дело здесь было вовсе не в его темной магии, хотя и она, надо понимать, усугубляла положение. Он не стал вступать со мной в сражение, но дал понять, что не остановится, если ему потребуется это сделать. Он ни одного чрезмерно дерзкого слова не сказал, но по итогу беседы все складывалось в угрожающее: «Не нужно мне мешать, если вы не желаете неприятностей». Тихо тлеющая злоба бывает куда более жуткой, чем та, что полыхает ослепительным жарким костром, — она не лишает рассудка, но отравляет его изо дня в день. Незаметно размывает границы непозволительного до тех пор, пока зло и добро не смешаются так, что вовсе перестанут отличаться. Такова была злоба этого обиженного ребенка. Злоба, схлёстывающаяся ежечасно, если не ежесекундно, с волей, — если бы и воля ей подчинилась, то он бы не остановился ни перед какой ценой. О, не сомневаюсь, у него, как и у всякого ребёнка, нашлось бы, что предъявить мне: «Где же вы были, когда меня так обидели? Когда мне сделали так больно, но никто меня не защитил?» — и у меня не нашлось бы ни совести, ни права дать ответ на горький укор. Сюрпризом для меня оказалось, что рядом с королем была и другая королева. Эта непримечательная фигура на фоне всех остальных не выглядела важной, а между тем за неё уже сражались две значимые силы. Кроулейн защищал то, что признал своим сокровищем, с яростью, доходящей до исступления, пусть даже это не было очевидно ни в его изящных манерах, ни в его вкрадчивом голосе, ни в его взгляде. Любовь раннего сердца изначально едва ли может иметь прекрасные черты. Будь его воля, он наверняка связал бы ее такими крепкими узами, что она не решилась бы сделать от него ни шага. Это очень легко сделать, выступив мудрым спасителем. Он мог бы стать для неё центром мира, и он уж наверняка хотел этого. Однако ему был известен и благородный образ любви, и, видимо, милосердие тоже было известно. Хлипкая преграда силе морального уродства, возведённая когда-то милосердием другого человека и едва поддерживаемая его собственными силами, — сердце, узнавшее бескорыстную любовь, ну и пока ещё живущая совесть… то, что наконец складывается в «человечность». Потянув в сторону «человечности» слишком резко и слишком грубо, добиться можно было лишь того, что он со всей силы отбросит протянутую руку, если не ударит по ней. С маленькой королевой было чуть проще и одновременно сложнее. Уж эту-то руку король мог держать без опаски. Вопрос был лишь в том, должна ли она идти рядом с ним и не окажется ли однажды готовой пойти куда угодно. Весенним мирным вечером Шери сидела в чужом доме, где она вызвалась посмотреть за маленьким ребёнком. Мне здесь достаточно доверяли, чтобы тоже пустить в чужой дом и позволить быть там в отсутствие хозяев. Люлька, подвешенная посередине комнаты, мирно раскачивалась, поскрипывая, — девочка иногда чуть рассеянно ее толкала, почти не отвлекаясь от работы. Сама она пряла при свете лучины. Едва ли кто-то поручил ей эту работу, но она иногда занималась ею по своей воле. Послушная нить легко скользила сквозь тонкое кольцо, а сама Шери была задумчива. За окном была густая чернота. В какой-то момент она впервые на моей памяти тихо запела. Голос у неё был негромкий и, на удивление, немного хрипловатый. Для человека из долины он, пожалуй, мог показаться грубоватым, особенно для столь юной девочки. Когда она заговаривала, то практически всегда создавалось впечатление, будто до этого она долго молчала. Месяц в небе ходит И горит как серебро, Горы ночью молчат, Холодно, ах как холодно! Я разожгу огонь. Эти же простые напевные слова повторялись несколько раз, шли по кругу. Будто заклинание. — Ты скучаешь по своей матери? — шепотом спросил я у неё, когда она замолчала. Ребёнок в люльке спал. — Не знаю даже, где она сейчас, — вздохнула Шери. Ее лицо, почти полностью скрытое тенью, было спокойно, и она продолжала прясть. — И не помню, как звали… Нет, не скучаю. Но иногда так холодно. Она была тёплой. Это я помню. В горском языке «одиноко» звучало так же, как и «холодно». — Анку, я решила, — все так же негромко, но довольно уверенно произнесла она спустя несколько минут. — Я хотела бы научиться магии. Во всяком случае, начать учиться. Хотя бы не очень сложные вещи. Если это возможно, я прошу тебя меня научить. Я посмотрел на неё внимательно. В ее симпатичном лице было что-то мертвенное, хотя она не выглядела больной или чрезмерно бледной. Волосы, лишённые украшательств, были собраны в слабо заплетенную косу, но и выбившиеся пряди не добавляли живости ее облику. Она себе была, словно сами серые горы, — и тюрьма, и дом. — Хорошо-хорошо, — я не собирался спорить. Я мог только утвердить ее уверенность. — Это твоя магия, и ты имеешь на это право. Если ты действительно решила, я, разумеется, помогу тебе, внученька. Но прежде мне хотелось бы услышать ответ: зачем ты этого хочешь? Один этот ответ нередко определяет путь: подобно тому, как странник, отправляясь в путешествие, выбирает, в какую из четырёх сторон он направится. Шери снова задумалась, поднявшись: зажгла новую лучину, загоревшуюся оранжевой искрой. Блики озарили ее лицо, и она ответила: — Я думаю, я хотела бы быть сильной. Не невероятно сильной, а просто… — она осеклась, вспоминая иностранное слово, — просто «достаточно», — закончила она. Со следующего дня началось ее обучение. Она была внимательной и старательной, со многим справляясь быстрее, чем мог бы человек, проживший жизнь так, как она. И все-таки у неё были странные глаза: в них тоже было что-то неподвижное, словно давящее тихой, мрачной тяжестью. Мгновениями она замирала, и глаза эти казались как у спящей с поднятыми веками, и она сама будто ничего не слышала и ни на что не смотрела, но когда она отвечала — неизменно оказывалось, что она следила за разговором, ничего не упустила, ещё и что-то необычное умудрилась отметить. Я счёл любопытным, что она не стала просить Кроулейна обучить ее. Возможно, этот шаг был мудрее, чем она сама могла бы подумать, пусть даже Шери наверняка казалось, что дело в том, что она не хочет лишний раз отвлекать его. Но она сама обратилась ко мне, а это означало лишь то, что она готова сама больше прикоснуться к «человечности». Скорее именно к ней, чем к магии. И свить ещё одну нить, которая должна была крепче связать ее с Кроулейном — маленькая королева не пожелала. В ней было сокрыто причудливое могущество, неведомое мне, и, поскольку оно принадлежало ей, Шери самой предстояло с этим разобраться. Если бы ее и впрямь учил Кроулейн, «сильной» она, вероятно, начала становиться бы намного быстрее. Мне же ничего не оставалось, кроме как постараться, чтобы в нужный момент она была достаточно готова для силы, которую предпочла выбрать. Мне представлялось, что она справится. Однажды днём, при свете солнца, мы с ней учили основные руны, выводя их пальцами на земле. Она запоминала очень быстро: стоило только один раз показать, как она повторяла рисунок почти без ошибок. — Анку, — ровно произнесла Шери, не поднимая глаз. — Чью роль я на самом деле должна исполнить? Кого заменить?.. Я стёр рукавом написанный ею символ. — Как ты сама предполагаешь, внученька? — только и спросил я. Иного варианта здесь, пожалуй, не было. Если те, кто выше меня, хотят поручить ей это, я не могу продиктовать ей предназначение как список задач по арифметике. Она никак не дрогнула, лишь на секунду замолчала, сжав губы. А потом, сохраняя на лице отстраненное выражение, вдруг очень быстро вывела на земле пальцем аллорийские буквы: «Аель». Я промолчал, и она стерла имя, вернувшись к рунам. Я никогда не называл ей этого имени, но откуда-то оно уже сделалось ей известным. Как далеко она ходит в своих снах? Готова ли распорядиться тем, что узнаёт? — Они, по другую сторону тени, дают могущество, — сказал я, постучав посохом по каменной ступеньке, где она сидела, расправив слегка запылившийся подол. — Могущество и бесконечное отвержение. А мы даем… — здесь мне тоже пришлось перейти на аллорийский, потому что в горском не было ничего подходящего. — Любовь. Помню, как искренне меня это возмущало недолгое время спустя моего «рождения»! Что они, те, другие, творят темных князей, беззастенчиво склоняют людей к сделкам, имеющим фатальные последствия, развязывают войны, пусть и не лично, а мы не можем убить ни одного человека, не можем даже явиться во всей своей силе. Можем только ходить, разговаривать о хорошем и плохом, почти никогда не занимая чьей-то стороны, да изредка сражаться с демонами. «Чудо» слишком развращает. Как несправедливо! Любовь!.. Что же это за сентиментальные бесполезные пустяки? Разве это не заведомо проигранное противостояние? И все же миром правит рука, качающая колыбель. — Я этого слова не помню, Анку. Любовь та же, что и «возлюбленные»? — спросила она, имея в виду слово, которое в романах частенько применяли к главным героям и героиням, которым в конце, скорее всего, надлежало пожениться. — Это ведь немного не то. Я засмеялся. Видимо, и в аллорийском уже не используется это выражение! — Нет, что ты! Конечно, это не то. Гораздо более общее слово. Гораздо! Его по-моему писали в одной из последних глав айраанского писания: «Творец есть любовь». Я думаю, это можно понимать как «любовь к миру». И даже к себе как к части этого мира, да и к возлюбленному, ведь любимый человек тоже часть мира. К рассвету, к весне, к собственному дыханию, к матери, к дитя. Во всем единстве этой связи. Она стёрла руну и вместо этого с проскользнувшей неуверенностью написала: «Любовь». — Да-да, без ошибок, — улыбнулся я. Шери чуть поморщилась и с явно более сильным нажимом, чем раньше, провела ладонью по земле, уничтожая буквы. Она осталась безразличной внешне, но было вполне очевидно, что она немного недовольна. Понимаю! — Лучше расскажи про старшие руны, — попросила она.
