Загадки Танцующих Призраков

      Не выношу запертых дверей. И наглухо, безнадежно запертыми томлюсь, но особенно тех не выношу, что как бы не глухая стена, а «открыть их нелегко, но все-таки возможно». Я-то уж наверняка открыть их попытаюсь, если шанс мне представится. Особенно мерзко себя ощущаешь, оставшись запертой после всех усилий. Ужасное разочарование.       Я коротко поморщилась и припрятала оказавшуюся бесполезной заточенную шпильку обратно в рукав. Это было не так уж легко сделать, потому что очень хотелось бросить ее на пол со всей силы, но это было бы по меньшей мере неосмотрительно: шум немедленно привлечет внимание. Хотя в сложившейся ситуации сложно сказать, что безрассуднее: потерять наконец эту чёртову шпильку или поберечь, обрекая себя на новые и новые авантюрные попытки. Особенно если учесть, какие опасности и сложности ждут за дверью, если даже я разберусь с замком. План, разумеется, был, но в нем было слишком много придуманного «навскидку».       Я отошла к окну — то было распахнуто, но это была обыкновенная обманка. Мир снаружи виднелся словно сквозь мутное стекло, и к нему нельзя было вытянуть руку, нельзя было ощутить свежего ветра. Вместо стекла его закрывала сплошная магическая завеса: мир меня не видел.       Уже минул день, ещё один, потом неделя, месяц, а я все ещё в заключении. Вижу одни и те же стены, обитые панелями из чёрного дерева, тонущие в тенях, один и тот же безвкусный ковёр под ногами и высокий потолок с бесполезной изогнутой люстрой над головой. Ни одного лишнего предмета — мало отлично от темницы. Здесь было сумрачно днём, и темнело, как только садилось истощенное, слабое весеннее солнце, а в моем распоряжении не было свечей.       И тишина.       Из часа в час только тяжелая мрачная тишина.       Ни одного слова мне не было сказано после того, как меня заперли, — ни одного! — и если бы я утром не зачитывала сутры (единственно ради тренировки речи), то могла бы потерять привычку говорить вообще. Это выматывающее долгое бездействие — к чему? Забыть обо мне не могли, ведь наблюдают неустанно — это прекрасно ощущается. Такое впечатление, будто королева Рефлекта просто не знает, что теперь со мной делать.       Я поморщилась более явно и незаметно рассмотрела шпильку внимательнее, на всякий случай прикрывая ее широким рукавом от любого взгляда, кроме моего, — от смотрящего из стен, из потолка, из единственного мутного зеркала.       Длины немного не хватало, поэтому замок и не поддавался. Зато моими страшными усилиями толщина стала что надо, в самый раз для скважины. Но, повторимся, затруднения за дверью весьма разнообразны и опасны, а эта источенная шпилька осталась практически единственным оружием в моем распоряжении. Кроме неё, у меня лишь более-менее не отчуждаемое — сила рук, ног и быстро соображающая голова. Всего остального меня поспешили лишить, справедливо опасаясь, что я не стану мирно сидеть и ждать спасения.       …ах, да. Мне, пожалуй, стоит представиться и объяснить вам, почему я ныне в таком затруднении? Прошу прощения, долгое одиночество дурно влияет на манеры.       Итак, я — леди Мейуми Аигава. Если вы никогда ничего не слышала об истории рода Аигава, то это не столь удивительно. Это крошечное семейство, властвующее над крошечным клочком земли и находящееся в подданстве у глассердских лордов южных земель. Некоторые формальные признаки знатности вроде собственного герба и древнего происхождения у нас есть, но моя фамилия никогда не была «великой и славной»: за несколько сотен лет мы как-то ничем не прославились и даже не слишком разбогатели.       Во время войны с лотарами, пронёсшейся по Глассерду разрушительным ураганом почти два десятилетия назад, южные земли пострадали чуть ли не сильнее всех. Семейство Аигава окончательно разорилось и обнищало, почти все погибли или потерялись в кровавом хаосе, и я осталась единственной его живой представительницей.       Многие приписывают благополучное разрешение того смертоносного столкновения вмешательству Аллории (на самом деле запоздавшему примерно на полтора года), но самая огромная роль принадлежит моей королеве. Моей прекрасной королеве, ради которой я снесу все тяготы. Да, именно моя преданная служба — надо признать, иногда чересчур рьяная, — стала причиной моего нынешнего заключения. Я была неосторожна на сей раз, желая разузнать побольше для моей правительницы. — Ах, великие боги, — сказала я вслух, добросовестно изобразив печальное и встревоженное выражение. Безмолвие тяжело, со скрипом поддавалось разрушению, — звук разрезал его кое-как.       Сделав вид, что я сложила руки в молитвенном жесте, я благополучно спрятала злополучную шпильку обратно в рукав и, придержав подол кимоно, опустилась на колени перед окном. Без особенной надежды я всматривалась в припорошенные пылью сочленения деревянных панелей и кирпичей, надеясь таким образом отыскать что-нибудь, пропущенное раньше. Я сотни раз осматривала и ощупывала их, поэтому мысли почти против воли разбегались в свободном размышлении.       Я снова подумала, ради чего я здесь оказалась, подвергнув себя такой опасности.       Королева Кристина! Наша путеводная звезда, после череды бездарных правителей воссиявшая над Глассердом!..       Конечно, в те юные годы, в которые меня застала разруха, это имя было не больше, чем призрак. Она была где-то очень далеко, смутный образ, так высоко, что ни коснуться ни взглядом, ни мыслью. Да и зачем?       Но когда отступил грохот пушек, у нас осталась лишь выжженная земля. Мне было нечего делать, кроме как взяться за катастрофические дела нашего маленького клочка этой выжженной земли. Приходилось стараться изо всех сил. Я использовала все средства, чтобы выйти из нищеты, — и приучилась внимательно смотреть и слушать, и проворачивать схемы, далеко не всегда имеющие право называться благородными.       По мере того, как я разбиралась, призрак королевы все яснее и яснее вставал передо мной — я попросту встречала его все чаще. Через решительные смелые меры, необходимые нам в смутные времена, через новые законы, где звучали непривычные не для кого истины, через очень конкретные распоряжения, определяющие, сколько зерна я должна оставить в своей провинции и сколько денег должна выделить на пособия.       И тогда я поняла, что я и королева желаем одного из тоже: собрать из пепла разрушенную страну. Правда, она была куда благороднее, куда самоотверженнее, чем я. Меня, помимо прочего, немало волновало мое собственное положение и достаток. Она же поставила глассердский королевский двор на грань бедности и нажила много могущественных врагов, сберегая каждый эн, полученный от обескровленной страны, и она связала себя браком с жестоким лотарским принцем, пожертвовав счастьем и свободой, чтобы гарантировать мир. Она сделала для нас все.       Я глубоко ее уважала до того, как она меня заметила и взяла под свою опеку. Однако однажды это произошло, почти само собой, — я привлекла ее внимание, и она позволила мне продвинуться, используя мои способности для разрешения многочисленных трудностей, а я в свою очередь стала одной из самых преданных ее сторонниц.       …не обнаружив ничего нового на стене, я тяжело вздохнула, сложила перед собой ладони и склонилась в низком поклоне к самому полу. Лба мимолётно коснулся холод, и волосы скользнули вперёд. Я малодушно понадеялась, что они не слишком испачкаются, потому что вымыть их в таких условиях непросто.       Хотелось ругаться от беспомощности и разодрать что-нибудь на части.       То, что в Аллории дело нечисто, мы с королевой поняли сразу. Странная и мутная история с внезапным кровавым мятежом, а следом — какой-то беспорядок, как будто монарх заметался, пытаясь всем понравиться или всех опередить с ударом прежде, чем ударят ее. Полетели головы (к счастью, в основном не буквально): сняли с должностей двух первых королевских советников, генерала сапфирового жетона, чуть ли не заново собрали аллорийский королевский совет. Зачем?       Несколько месяцев назад я поехала на коронацию королевы Рефлекты, чтобы от лица Кристины Глассердской принести поздравления и наилучшие пожелания. Разумеется, я была здесь, чтобы как следует осмотреться.       И вот, край страшной тайны мелькнул передо мной, и я потянула за него слишком алчно. Я сумела подслушать один разговор, который мог поставить весь континент с ног на голову, но бездарно не справилась с маскировкой. Рефлекта меня задержала, и мне очень повезло, что она по крайней мере меня не прикончила, надо понимать, пока ещё опасаясь настолько скандальной истории как смерть иностранного посла. Но опасения этой гневливой и отважной королевы — щит из бумаги.       Я жду убийц каждую минуту.       Страха нет, но есть злость и досада. Я никогда не отдам свою жизнь дешево. Но есть ли у меня шансы?       Если я что-нибудь понимаю в образе мысли нашей госпожи (а в противном случае она никогда не допустила бы меня до серьёзных дел), то она довольно скоро пришлёт кого-то ещё из своих proteges. Скорее всего помойного пса Кацую, если тот не окажется занят какими-то другими более важными делами. Сложно сказать, правда, удастся ли ему хоть каким-то образом повлиять на мое бедственное положение или он и сам здесь завязнет. Не думаю, что у него получится добиться визита ко мне, — не вижу к этому средств. Потому что едва мы окажемся лицом к лицу — способ передать то, что нужно передать, уж конечно найдётся. Я ведь передам, даже если ценой жизни. Но это, увы, очевидно, не только для меня, но и для всех, кто умеет думать хотя бы немного.       Стоит рассчитывать на себя и свои силы.       Прикрыв глаза, якобы забывшись долгой молитвой, я постаралась сосредоточиться на магической защите и как следует ее прочувствовать. Она выступала передо мной сплошным трескуче-холодным коконом, плотно обвившимся со всех сторон. Сила пробегала от немеющих кончиков пальцев к центру груди.       Да, условное «слабое место» было — там, где окно переходило в стену. Только мне от этого не легче. Было очевидно, что такие сильные чары меня просто поджарят, едва я попробую прикоснуться к ним собственной магией.       Вам, полагаю, интересно, что же такого ценного я узнала?.. Мне потребуется многое объяснить, чтобы вы ясно поняли ценность этих сведений, поэтому отложим этот непростой рассказ. Пока просто примите на веру, что мне необходимо дать знать в Глассерде, чем быстрее, тем лучше. Но королева Рефлекта, понимая, какой нож ей могут подставить к горлу, озаботилась тем, чтобы ни один лишний луч солнца не коснулся меня.       И тут, пока я возилась с защитой, в глухой неестественной тишине до меня смутно донёсся шум. Я целиком обратилась в слух. В двух комнатах, отданных мне для заключения, негде прятаться, — лучше попытаться понять, сколько человек идёт. Засов звенит… и что за лёгкие шаги, женские?       Я поднялась, поспешно поправляя волосы и одежду.       Спустя пару мгновений вместе со стражей действительно вошла женщина, которую я никак не ожидала увидеть. Говоря на чистоту, я вообще мало кого ожидала здесь увидеть, кроме возможных палачей. Но передо мной был не палач, во всяком случае не палач Рефлекты.       Это была генерал изумрудного жетона Эриала Стэролл.       Внутренне я немного оторопела, хотя внешне и сохранила невозмутимость.       Она вплыла в комнату невесомо — полупрозрачное видение, овеянное лавандовым флером. Она, удивительно изящная, «белокурая водяная нимфа», как знали ее в Глассерде, действительно выглядела чуть ли не младше меня самой.       Я склонилась в вежливом поклоне. Мой формальный ранг был намного ниже, чем у неё. — Генерал Стэролл. Какая честь, что вы пожелали явиться и увидеть меня! Эти долгие дни в вынужденном одиночестве становятся невыносимыми. Я не знаю, что мне думать, я жду хоть каких-то объяснений! — если кто-то здесь желает торговаться со мной по поводу моей жизни, было бы славно увидеть счёт.       Генерал медленно кивнула. Ее непрозрачный лазурный взгляд был спокоен, как бездонное море в хорошую погоду. — Дорогая леди Аигава, я уверена, что это недоразумение очень скоро разрешится. Едва я услышала о случившемся, как поспешила прибыть лично, чтобы во всем разобраться, — она стояла, не делая попытка приблизиться. Ничего, что наблюдатели сочли бы «опасным». — Я взяла на себя труд сделать все, чтобы принести вам извинения от имени своей страны и сохранить вам остатки благоприятного впечатления об аллорийском дворе. Уверена, что королева скоро разъяснит вам все, вы объяснитесь с ней, и это досадное недоразумение себя исчерпает.       Я изобразила благодарную улыбку.       Какие средства она употребила, чтобы оказаться здесь?..       За нежным обликом крылось опасное древнее чудовище, и это преувеличение лишь наполовину. С Эриалой следует соблюдать большую осторожность. Ее игра всегда тонкая, но безжалостная. Она точно ныне одна из самых могущественных фигур на континенте. Сдаётся мне, что королеве Рефлекте она скорее враг, однако и здесь с выводами спешить опасно.       Нужно сделать все возможное, чтобы извлечь пользу для себя. Раз хоть кто-то со мной заговорил. — Ваше Высокопревосходительство, не могут ли мне вернуть мне по крайней мере часть моих вещей? — я сложила руки, показывая, как я взволнована. — Я понимаю, что мудрая государыня не применила бы ко мне такие меры, ни будь у неё серьёзных причин, — причины у неё более чем серьезные, — и потому не стану настаивать ни на чем, что можно истолковать как опасное. Но некоторые магические зелья!.. Они безобидные, это может подтвердить любой иной, но вместе с тем необходимы для меня!       Я позволила слезам собраться в глазах. Очень простой трюк, этому все обучаются годам к десяти, если не раньше. Тут главное было естественно сыграть «тщательно сдерживаюсь изо всех своих сил». — Госпожа Эриала, понимаете, я… в крайне деликатном положении… простите меня. У меня было немало испытаний в жизни, и поэтому мне необходимо заботиться о здоровье, заботиться ревностно. Не будь это так, я бы ни за что не решилась отяготить вас столь дерзкой просьбой.       Старая ведьма не подвела. Она легко и быстро подхватила мою игру: в ответ на мою наглейшую банальную чушь ее лицо приняло такое растроганное и понимающе-ласковое выражение, что в пору было пустить слезу еще и от умиления ее сердечностью. — Милая леди Аигава, вам здесь совершенно не за что извиняться. Любая женщина на вашем месте была бы испугана. Я понимаю вас отлично и обязуюсь лично сделать все возможное.       Я представила выражение лица Кацуи в ответ на то, что я внезапно сделалась «беременной», и вздохнула почти без внутреннего принуждения. Не слишком-то я люблю настолько грязные трюки, но отказываться от них как от последнего средства я не собираюсь. Конечно, такие вещи отлично энергетически видно, даже на совсем небольшом сроке, но мою ауру скрывали чары, наложенные лично королевой Кристиной. От меня нельзя было потребовать, чтобы я сняла их и явила доказательства, потому что я просто не сумела бы этого сделать. Единственный способ — обратиться к Кристине Глассердской напрямую. Не думаю, что Рефлекта на это решится. Проверить это наглое заявление было невозможно, и даже осмотр врача не смог бы установить истину наверняка, потому как беременность иных могла проходить странно.

***

      Генерал Стэролл нанесла мне ещё пару недолгих визитов. Она надо мной ворковала и извинялась, но от неё тянуло холодом. В ней было нечто мертвящее, хотя она пообещала, чуть ли не честью поручившись, что мне вернут мои магические лекарства для «благоприятного течения беременности». Ее голос был сладкозвучен и ласков, но сирены из древних легенд тоже звучали чарующе, и недаром Эриала от их крови.       Да, я к генералу внимательно присматривалась, потому что она в любом случае была единственным отблеском внешнего мира, доступным для меня. Стэроллы — это всегда глубокие воды. Один из столпов, подпирающих их могущество, пошатнулся, и я между делом гадала, попытаются ли они его укрепить, латая трещины. Ищет ли старая ведьма средства для этого здесь, в месте моего заточения? Разыскивает ли оружие против Рефлекты?..       Собственно, и сама аллорийская королева появилась передо мной примерно неделю спустя. И снова в сопровождении Эриалы. Случилось это ближе к закату, когда я в очередной раз сидела у окна, «молилась» и, вглядываясь сквозь тени ресниц в едва заметные трещины на стене, оттачивала заготовленный план, составленный для благоприятного стечения обстоятельств. Смутный шум возвестил появление поздних визитёров, и я почти сразу поняла, что это не только Эриала: даже звук шагов, донёсшийся до меня, разительно отличался. Я, поспешно принявшись приводить в порядок простую прическу, внутренне собралась как для сражения.       Итак, они зашли вдвоём. Высокая, решительная королева в мрачных цветах своего дома и «леди с железными руками», «водяная нимфа Стэролл», которая всегда являлась, будто полупрозрачное видение. Сложно были найти двух женщин, схожих друг с другом так же мало. — Какое благословение! — воскликнула я. — Неужели я вижу перед собой двух самых блистательных дам Аллории?..       Генерал Эриала с Рефлектой Вирмельт едва ли были друг к другу расположены. Брак короля Розельтельта, отца Рефлекты, и леди Лэвеллы Стэролл, сестры Эриалы, был в большой степени противостоянием этих двоих женщин — наследной принцессы, не желающей терять власть, и генерала, жестокой сильной рукой тянущей эту власть к себе.       Сейчас оба супруга мертвы, но противостояние не утихло. Не уверена, что Рефлекта и Эриала могли стать хотя бы союзницами, пусть даже, глядя на них в тот миг, когда они ко мне явились, их вражду нельзя было предположить сходу. Они, принимая мои поклоны, обе держались непринуждённо. Правда, «непринужденность» гордой королеве была не к лицу: боги сотворили ее для битвы, но не для придворного притворства.       Начали мы с того, что после взаимных почтительных приветствий, сладких до зубного скрежета, Рефлекта Вирмельт протянула мне мой продолговатый изящный пузырёк из тёмного стекла. На нем играли тусклые блики. — Ох, благодарю, Ваше Величество! — немедленно склонилась я. — Для меня это действительно очень важно. Я многое пережила, мое здоровье не так хорошо, и, возможно, боги дают мне единственный шанс в жизни, — это правда. С тех пор, как в юности я несколько месяцев прожила на улице в холоде, голоде и постоянном страхе, мне не приходилось сталкиваться с «женскими неприятностями». Ещё бы хоть что-то сообразить с именем счастливого папаши. И без того по срокам выходило, что ребёнок мог быть зачат только уже здесь, в Аллории, где у меня не сыскать ни любовника, ни мужчину, которого удалось бы убедительно им представить. — Вполне вас понимаю, — королева улыбнулась. Улыбка ей тоже не слишком шла, особенно «мягкая» — в ее чертах всегда оставалось что-то хищное. Она явно понимала, что мое заявление — фарс (собственно, это понимали все). — Но это не совсем ваше зелье. Надеюсь, вы не возражаете, что моя доверенная подруга приготовила для вас точно такое же?       Мне стало смешно. Неужели она полагает, что дело в составе? Я же не совсем лишена рассудка. Это действительно всего лишь зелье для укрепления здоровья. — Конечно, нет, — я в очередной раз вежливо склонила голову. — Я искренне благодарю вас, Ваше Величество. Отрадно видеть, что вы сохраняете в сердце человечность и сострадание, даже если вас одолевают сомнения. — Надеюсь, все сомнения скоро будут рассеяны, — певуче сказала генерал Стэролл. Стоя рядом с королевой, она доставала ей лишь чуть выше плеча. Я мимолётно подумала, что это выглядит забавно. — Иначе быть не может, — ответила Рефлекта. — Глассерд и Аллория всегда были добрыми союзниками: не желаю даже допустить ужасную мысль, будто моя венценосная сестра Кристина опустилась до того, чтобы посылать ко мне шпионов.       Хотя она сказала это более-менее естественно, у меня осталось твёрдое впечатление, что мне более всего желают срубить голову. Рефлекта всегда была бескомпромиссной.       Нам накрыли стол — впервые здесь появились слуги с подносами, до этого мне приходилось самостоятельно справляться со всем. Едва слышным перезвоном зазвучали расставляемая посуда, тускло вспыхнули два посеребрённых канделябра и по озарившемуся пространству поплыли приятные запахи. К моему величайшему сожалению, стол был весьма скромен: только кофе и брусничные пирожные. Я не из тех, кому беды и опасности портят аппетит, а кормили меня не слишком-то роскошно, даже «беременную». Я надеялась хотя бы на вкусное угощение.       Итак, мы расселись, поглядывая друг на друга. Не меньше получаса беседа добросовестно шла только о пустяках, и мы просто кружили вокруг опасной темы, почти не подступая к ней. — Я счастлива, что вы проявили снисхождение к моему положению — благодарно улыбнулась я. — Это нерождённое дитя, не ступив в мир, познало расположение государыни, это ли не щедрый дар судьбы?.. — учитывая, что эта же самая государыня заперла «матушку». — Как могло быть иначе? — непосредственно улыбнулась генерал Эриала. Отсветы особенно очаровательно играли на ее платиново-светлых волосах, волнами струящимся по плечам. — Наша прекрасная королева сама не столь давно дала жизнь принцу-наследнику. Женщина, приобщившаяся к святыне материнства, никогда не позволит себе пренебречь другой матерью, верно? Какими бы ни были причины наших разногласий, когда дело доходит до детей, все они стираются: тут мы все друг другу сестры по духу.       Видимо, только от великой «святости» материнства у неё самой за шесть или больше десятков лет жизни не было ни одного ребенка.       Но я, разумеется, кивнула, опустив глаза, — мне было отлично известно, что с опущенными глазами и чуть падающими вперёд волосами я могу показать самое трогательное и нежное из своих выражений.       Мгновение Рефлекта смотрела на меня неподвижно — она напоминала птицу, замершую в воздухе перед решительным рывком. Ещё чуть-чуть — и просвистят смертоносные когти. — Когда приходит время сражаться, то я буду защищать то, что дорого моему сердцу, любой ценой, — произнесла Рефлекта, и в ее словах, словно в противоположность отдающей соленым мертвенным металлом, выдержанной сдержанности Эриалы, зазвучал треск готового разгореться пожара. — Наступает миг, когда стоит отбросить всякое сострадание. Забыть, что ты мать, что ты женщина, что ты человеческое дитя. Я уже познала эту страшную науку, леди Аигава, и, познав однажды, ее не забудешь. Поверьте, врагам моей Отчизны — ни жалости, ни милосердия.       О как.       Почему-то я нисколько не сомневалась.       Я допила свой кофе и беззвучно поставила чашку. — Слова королевы столь проникновенны, — Эриала снова выглядела растроганной, но ее глаза не увлажнились даже немного. — И они, пожалуй, очень справедливы. Ведь иногда и мы, женщины, должны укрепиться в сердце. Никто за нас не будет сражаться, когда час битвы грянет! То, что вы сказали, Ваше Величество, напоминает мне одну древнюю балладу, наверняка известную всем присутствующим.       И генерал процитировала:

«…взовьется голубица, И налетит с отважностью орла На ястребов, терзающих отчизну».

      Она над ней смеётся?..       Рефлекта, впрочем, либо не обратила внимания на хорошо завуалированную насмешку над своей высокопарностью, похоже, и впрямь вдохновлённой балладами, либо попросту не сочла нужным реагировать, сосредоточившись на том, чтобы и дальше прожигать дыру во мне. Напрасная попытка отвратить меня от угощения. — Коварные козни иногда прорастают близко, — едва заметная хрипотца исказила ее грозный громкий голос. — Гнилые миазмы обмана и притворства повсюду.       Сдаётся мне, она не слишком настроена торговаться. Зачем-то хочет запугать после того, как протянула столько времени. Нападает, как переполошившая птица. Ждёт, что если она проломит доспех, то я договорюсь с ней на любых условиях? Допустим… — Ваше Величество, признаться, я сама не поняла, что именно произошло, — наконец «призналась» я. Мне это надоело, а пирожные (ещё и не слишком вкусные) мы почти съели. — Я растерялась… и почти ничего не слышала. Объясните же наконец, почему я заперта? Я решительно ничего не понимаю. К чему злость в вашем взгляде? Что за странные намеки? — Ах, вы не понимаете! Вы растеряны!.. Так что же вы делали за ширмой? — взвилась Рефлекта.       Что, что… подслушивала, разумеется, и очень жаль, что это вышло у меня столь неудачно. До сих пор не могу раскрыть причину этой неудачи. Как она меня заметила? — В чем вы меня подозреваете? — тем временем спектакль продолжался. — Я искала Ваше Величество для разговора и заплутала в замке, который знаю плохо, — ну да, а солнце всходит на западе. Но истина в таких вопросах играет роль сотую, если не двухсотую, даже если она прекрасно известна всем. Нужно просто приводить веские доказательства и убедительно играть. — И я просто оторопела, услышав иностранные голоса!       Ни один мускул не дрогнул на лице старой ведьмы Стэролл, но она, разумеется, не могла пропустить мелькнувшую часть тайны.       Не пропустила мой предупреждающий укол и королева. — Гнусная лживая шпионка! — она вскочила, что сопровождалось звоном чашек, и глаза ее заполыхали. — Наушница, ты подслушивала!.. Ты посмела сунуться к делам чужой страны, которые тебя не касаются! А теперь ты нагло, бесстыдно лжешь в глаза королеве, благословленной Всевышним!..       Я умоляю. Ваше Величество, сколько вам лет, если вас и впрямь столь искренне задевает, когда вам лгут в лицо?       Я продолжила смотреть с плаксивым бессильным возмущением. Сложнее всего было и самой не поддаться злости — злость, которая в юные годы мне была самой верной подругой и защитницей, сейчас нередко оборачивалась страшной слабостью.       Вообще-то эти дела меня ещё как касаются. Как и всех.       Мы столько усилий приложили, чтобы между великими державами воцарился шаткий мир, чтобы люди строили дома, торговали, работали… жили — наконец, мирно жили! А эта строптивая упрямица с горящими глазами творит, что ей вздумается. — А вы оставляете право лгать только для благословенных Всевышним? — спросила я, почти тут же пожалев о дерзких словах.       Эриала бросила на меня предупреждающий взгляд. Да-да, простите, я не сдержалась. Но раз уж я ступила на этот путь, то ничего не поделаешь, нужно продолжать. Я вижу, впрочем, что мы здесь все равно никак не сговоримся полюбовно. — Я требую гласного суда! — решительно заявила я. — Коль скоро вы обвиняете меня в шпионаже, то судите по своим законам. Это тяжёлое обвинение, огласить которое — рисковать собственной честью, напраслина запятнает ее. Созывайте совет лордов, ставьте в известность мою королеву. Пусть разбирательство будет справедливым! Раз уж вы так убеждены в моей вине, то для вас здесь ничего страшного, верно? А я вполне убеждена в своей невинности, поэтому то, как повернётся процесс, остаётся под большим вопросом.       Ответное нападение. Не изящное, даже грубое, коль скоро мы достаём ножи.       Рефлекта засмеялась. Смех был каркающий и злой — в ней все ещё клокотала ярость, и даже благородная внешность и королевская стать не делали эту ярость похожей на «праведное негодование». — Как ноги не имеют власти вершить суд над головой, так и подданые не могут как-то спорить с решением их государыни, когда она указывает им на врага, — сказала королева. — Вы так желаете предстать перед сборищем людей? Для чего?.. Чтобы каждый убедился в вашей низости, когда раскроется гнусная ложь о беременности? Весь суд в Аллории — это я, и вам не найти более справедливого.       Я пропустила мимо ушей вполне справедливый упрёк по поводу беременности, ложь о которой, если суд затянется, с бесцеремонным откровением обнажит само время. Я просто была слишком зла — на сей раз ее слова меня действительно тронули. Тронули так, что сердце все закипело раздражением.        «Суд — это я»!.. Когда монарх имел право заявить подобное? Когда все так забвенно верили в святость короны? Во времена аллорийских рыцарей?! Проснитесь, Ваше Величество! — Ваша речь опаздывает на три столетия, если не на все пять, — боги, мне и впрямь следовало бы заткнуться. Заставьте эту глупую леди Аигава прикусить свой злой язык, пожалуйста. Он доведёт ее до беды. — Вы, стало быть, и впрямь верите, что не перед кем не должны давать никакого отчета, кроме Всевышнего? — А кому полновластная королева дает ответ, кроме своей совести и Всевышнего? — вопросом на вопрос ответила она. — На меня наложена Его сияющая длань, он же мне и дал меч, чтобы сражаться и защищать. Если ты от меня ждёшь, что я буду вечно оглядываться, как Кристина, пестующая ваших угольщиков, стекольщиков и банкиров, то ты ошибаешься. Судить — мое святое право, и уж я-то об этом никогда не забывала.       Ох да.       Только вот угольщики и стекольщики платят за королевские преференции развитием страны, вливанием в ее невидимые жилы золотой крови, то есть, денег.       А вашему Аллорийскому Величеству угодно вместо этого пестовать церковников, которые только и знают, что балаболить, и единственная польза которых лишь в утверждении «святого права».       Я сжала пальцы, отчаянно призывая хладнокровие.       Да, я такая же стекольщица. Я разбогатела, потому что работала, потому что слушала, потому что договаривалась. И я уверена, что будущее мира — за этим. За трудом и расчётом, не за «святым правом»!..       Эриала беззвучно поднялась — нас словно холодной водой окатило, прежде чем я успела подкинуть хвороста в костёр, разгорающийся под моими ногами. — Ваше Величество, — она склонилась в реверансе. Нужно ухитриться кланяться с такой незаметной, но безусловной наглостью. — Этот спор… сложен, а кроме того весьма отвлечен от конкретных обстоятельств, с которых мы начали. Возьму на себя дерзость напомнить, что приезд глассердского посла все ещё требует вашего внимания. К тому же, леди Аигава наверняка утомилась: женщины в ее положении бывают вспыльчивы и неосмотрительны. Умоляю вас простить ей это. — Это так, — я все ещё кипела, но, спасая положение, которая сама же сделала бедственным, поспешно пошла на попятную. Слишком уж перегнула палку. Не мне же учить иностранную королеву, застрявшую головой в историях о великих королях, верно? — Я приношу глубочайшие извинения за непозволительную дерзость, Ваше Величество. Я остаюсь вашей покорной служанкой и, разумеется, никогда не позволю себе ни одного слова, которое можно истолковать как угрозу чести государыни.       Рефлекта, тоже поднявшаяся, ограничилась коротким кивком.       Мы раскланялись вполне вежливо, но между нами пролегла темная пропасть. Мы с королевой без того не были расположены друг к другу, но теперь мне уж точно нельзя от неё ждать «ни милосердия, ни снисхождения». Я для неё враг. Понятно теперь, почему малый королевский совет так поредел: эта храбрая государыня желает вернуться в рыцарские времена, где порядок определён Всевышним, и наверняка не потерпит рядом тех, кто видит будущее иначе.       Генерал Эриала, прежде чем удалиться, бросила на меня один короткий взгляд, в котором яснее ясного читалось: «Что ты за глупая девчонка, Аигава», — я почти услышала это в ушах. Притворившись, что не заметила ее короткого красноречивого выражения, я внутренне не могла не признать, что на сей раз вполне оправдано получила подобную характеристику. Неумение остановиться вовремя и впрямь большая беда.       Едва двери закрылись, я швырнула несчастный кофейник, добавив работы торопящимся слугам, — пол усеяли тёмные брызги. Сухая горечь сжимала мое горло. Стараясь совладать с ней, я быстрым шагом прошлась из одного угла комнаты в другой: накидка хлестнула по щиколоткам. Голова стала тяжела.       Так, тихо.       Я долго выдохнула, заставив себя расслабить плечи, чтобы разошёлся пульсирующий огненный узел в груди.       Главное я услышала: «Глассердский посол» (наконец-то соизволил притащиться, сукин сын!). Значит, я была права в предположениях.       Пора действовать. Очень кстати ко мне вернулся флакон, и некоторые средства появились. Неужто старая ведьма Стэролл поняла мой план? В любом случае, Рефлекта — явно нет. Дальнейшее ожидание не приведёт никуда, кроме могилы. Я свою судьбу держу в своих руках, всегда крепко держу, даже будучи запертой.