Чудовище
20 августа 2025 г., 11:29
Я должен принести вам извинения за то, что повествование о разворачивающихся событиях прервется столь резко и столь бесцеремонно. Однако сложно спорить с тем, что для более ясного понимания происходящего нередко важно проследить его истоки. Поэтому, если вы не против, давайте ненадолго оставим хитросплетения интриг и обратимся к тому, что им предшествовало.
Одна из моих любимых пьес начинается: «Добро пожаловать в беспросветную печаль». Если бы мне случилось писать пьесу, я, будучи плохим сочинителем, позаимствовал бы вступление у более талантливых: «Добро пожаловать к безграничной злобе».
Когда мне выпала честь впервые вступить в беседу с вами, мы вспоминали о событиях Ночи Крика — по крайней мере, о том, как они выглядели с моей, то есть, Кроулейна Вирмельта, точки зрения. Признаться, мне искренне интересно, сколь честна была с вами Воронья Королева! Хватило ли у неё совести вообще рассуждать о подобном?.. Впрочем, я представляю, что она могла бы сказать.
Ей не нужно оправдываться, говоря о попытках убийства. Как я и упоминал раньше, наша с сестрицей взаимная ненависть слишком сильна, слишком яростна. В этом смысле с её стороны не было столь странным нанести опережающий удар. В известной степени, это — атаковать на опережение — даже проявление благоразумия. Кроме того, ставка Рефлекты в нашей игре за власть и за жизнь в несколько раз возросла после того, как у неё родился сын. Она, считая, что принц Зигизмунд, её драгоценное чадо, непременно будет вовлечен, боялась за него намного больше, чем за себя.
Итак, она решилась уничтожить врагов. Оставим вопрос о том, насколько это простительно или непростительно, — это в любом случае объяснимо, понятно и более-менее допустимо. Мне куда любопытнее другое: объяснила ли она перед вами или хотя бы перед собой то, что сделали со мной и моей матерью, когда нас настигли в Мглистых горах? О, я вполне охотно готов принять на веру, что я и есть чудовище, от которого отважной и благородной королеве надлежало защитить себя, свою семью и свой народ. Моей матери принадлежала роль дрессировщика, погонщика этого монстра. Да, пусть так! И все-таки. Каким образом меч возмездия принимает облик пыточных щипцов? Как милостивая государыня трактует эту прелестную метаморфозу?..
Повторимся, самая очевидная, самая бессовестная моя пристрастность не может изменить фактов.
Первый безусловный факт был в том, что никаких изменений в королевском завещании, предполагающих возвращение статуса наследницы Рефлекте, никогда не существовало. Именно я был законным наследником, когда случилась трагедия Ночи Крика. Нравится это сестрице или нет, юридически она не больше, чем узурпатор.
Второй факт: эта смелая воительница, истовая верующая, эта нежная любящая мать, не просто попыталась убить мачеху и брата. Она издевалась над побежденными противниками, причем издевалась она самым грязным и чудовищным образом. Глаз, вырванный её собственной царственной рукой, был самым безобидным из сделанного со мной в тот день. Глаз-то она наверняка вам упомянула, она очень этим гордится. Удивительно, что эта гордость её ничуть не смущает. Наверное, для неё это сродни тому, как отважные охотники или герои, убив чудовище, вешают на стену его голову в качестве трофеев.
Хорошо, предоставим дорогой сестрице самой обосновать или не обосновывать. Вернемся к тому, о чем я, полагаю, имею большее право рассказывать желающим внимать, — к метаморфозам, происходившим со мной самим. Тем более, в предыдущий раз я остановился на роковом для себя моменте — на знакомстве с Шери и первом магическом подчинении живого существа.
Итак, я был ночью в горах один, когда подчинил бросившегося на меня дикого пса и лишился сознания. К счастью, вспышка темной энергии перепугала остальных животных, и они все-таки не съели меня. Было бы смешно и грустно, если бы история «величайшего из королей» закончилась на этом.
Мой рассудок был в потемках, и я едва ли сумею объяснить, в какой момент я вновь очнулся и откуда передо мной взялись люди. Это были горцы, несколько высоких сильных мужчин с копьями.
Я сидел у их ног, а они были для меня как мелькающие призраки, которых иногда видишь по другую сторону окна. Они будто бы и не существовали, или, скорее, не совсем существовал я сам.
Горцы бросили мне пару резких фраз. Я, разумеется, не понял, что они сказали. Не уверен, что понял бы, даже если бы их язык был мне известен: я был наполовину во сне, почти в беспамятстве.
Не добившись никакого ответа, один из них приблизился ко мне. Эта угроза меня пробудила.
Я стараюсь быть с вами честным и потому признаю откровенно, что я ничего не делал. Ничего не колдовал, не попытался показаться жутким и никак не защищался. И тем не менее, эти люди, все как один, шарахнулись назад. Последовал миг гробового молчания.
Можно, конечно, списать их реакцию на то, как жутко смотрелись мои увечья со стороны, но в первую секунду это их нисколько не смутило. Да и с чего бы народу, для которого убийства и насилие — часть жизни, пугаться вида крови, ран и переломов? Сейчас предполагаю, что дело было в том, что я вскинул взгляд. Представляю, насколько диким и злым он был в ту секунду.
Да, я на них посмотрел и наконец-то увидел, но примерно так же, как могло бы видеть животное. Увы, не только потому что мое восприятие было крепко связано с первым миэру, а я ещё не умел отделять себя как следует. Звуки шагов и голосов казались громом, запахи — мерзостью, силуэты людей — опасностью. Или добычей.
Нет-нет-нет… нужно собраться.
«Солнце уже в зените, — подумал я. Все вокруг и в самом деле было залито тусклым белым сиянием. — Я лежал здесь долго».
Похоже, достаточно долго, чтобы смертельный холод серых камней вытянул из меня жалкие остатки тепла. Сумею ли я подняться на ноги?..
Как больно.
Я на мгновение пожалел о том, что проснулся.
Всевышний, как же больно!
— Дайте мне воды, — эти слова были совершенно невнятными. Мой рот до сих пор был полон загустевшей крови.
Меня никто не понял. Их взгляды были испуганными и настороженными. Они перешептывались, иногда совершая странные жесты. Я, с трудом воскресив в голове знания о подлунном мире, вспомнил, что ближе всего здесь Ся У и Ва, обратился к ним на дайуэн, и это тоже не произвело эффекта. Слова выходили ужасно невнятными.
Кое-как, жестами, мне удалось объяснить, что мне нужно от них. Один из мужчин, приблизившись, опасливо протянул мне флягу, и я сделал несколько чрезмерно жадных глотков. Это было не слишком мудро, но от крови, мешающей шевелить языком, очень хотелось избавиться, ровно как и от скребущей мучительной сухости в горле.
Вода ещё больше пробудила мое сознание. Я наконец разглядел темно-синие рисунки на руках и на лицах толпящихся вокруг мужчин, их длинные нечесаные бороды, их костяные подвески. Из их речи выделились смутно сочетания звуков, несколько исковерканные, но более-менее узнаваемые. Я вспомнил, что я вообще такое.
До слуха смутно доносились тоскливые приглушенные звуки — это подвывал от ужаса подчиненный мной пес, спрятавшийся неподалеку за камнем. Животные боятся темной магии, особенно такой, как у меня, а это несчастное существо не могло уйти, как бы ни требовала вся его природа прятаться и бежать прочь. Моя воля довлела над ним. На мгновение мне почти стало абсурдно стыдно, но в столь чудовищном состоянии боли было так много и она была так сильна, что стыд не посмел бы заявить право на существование. С болью уживалась лишь злоба.
Я рассудил, что раз уж эти люди испугались меня и раз уж у меня теперь есть способ защититься от них, то надо этим воспользоваться. Мне нужно привести себя в порядок, и мне нужно какое-нибудь убежище.
Горцы привели меня к поселению, откуда, видимо, и сами явились. Мне удавалось кое-как с ними изъясняться, для чего потребовалось все-таки восстановить поврежденный язык. Идти мне приходилось, опираясь на почти обезумевшее от страха животное, но его покорность стала очередным доказательством моего могущества для людей, меня сопровождавших. Я слышал, как они, все ещё испуганные, кивая головами в мою сторону, частенько с ужасом произносили: «Рарш Джахра». Открывая вам то, что мне тогда не было известно, скажу, что это означает что-то вроде «демон» или «злой дух».
Что ж, меня и в самом деле окружил холодный мрак посмертия. Мое сердце билось медленно, и билось оно только под напором темной магии, заставляющей тело нарушать законы, заложенные в самом его строении. Тогда моя аура наверняка превратилась в змею, поедающую собственный хвост, только не вежливо покусывающую, а действительно отрывающую клыками кусок за куском: мне была нужна магия, чтобы двигаться, чтобы оставаться живым, чтобы поддерживать чары, скрывающие меня, а магия давно закончилась, и в колдовское могущество обращалось все то, что нельзя затрагивать, жизненная энергия.
Ещё в одной сказке было: «Каждый шаг — нестерпимая боль». Я бы и здесь перефразировал: «Нестерпимая боль — каждый вдох».
Путь показался мне вечностью. Серое небо и серые камни передо мной кружились, меняясь местами. Временами я будто бы снова терял сознание, каким-то чудом удерживаясь на ногах и продолжая идти. Однако рассудок, неспособный выносить такое долгое непрерывное страдание, снова и снова впадал в оцепенение. Весьма возможно, что в те моменты я буквальным образом ненадолго умирал и среди живых шагал труп, а потом концы порванной нити жизни вновь связывались друг с другом чарами.
Я совершенно не помню, как мы пришли и как я объяснял им, что мне от них нужно, но я наконец-то оказался в доме. В одиночестве. Кажется, я оставил зверя у порога, чтобы обезопасить себя от неожиданного вторжения хозяев. Горцы — по моему требованию? — оставили мне ещё воды.
Здесь не было ничего, похожего на засовы: узкий дверной проем попросту загораживался грубо связанными между собой досками и подпирался камнем. Однако стены и крыша наконец-то подарили мне хотя бы слабую иллюзию защищенности.
Я с грацией мешка с костями сел на пол, усилием воли стараясь снова себя «пробудить», чтобы оценить свое положение более здраво.
Кто у меня из оставшихся сильнейших союзников? Стэроллы, разумеется. До южной границы недалеко. Если бы я приказал генералу Гэбриелу развернуть войска четвертой фракции на столицу, защищая мое законное право, он бы мне подчинился. Однако меня останавливало все то же, что и остановило, когда мы с матерью бежали. Четвертая фракция защищает границу от лотар, которые чуют слабость так же, как животные чуют кровь. Я не имею никакого права рисковать безопасностью Аллории из-за нашей ссоры с Рефлектой.
Если я начну новый виток противостояния прямо сейчас, то мы окажемся втянуты в долгую и сложную гражданскую войну, которая сделает мою страну слабой. Как бы я ни жаждал мести, что бы ни наплела людям Рефлекта, я все же оставался наследником. Задача не превратить этот статус из ответственности в оправдание невероятно сложна, и то, что мне удалось это в первый, самый горький миг, лишь отчасти победа «долга» и «здравомыслия». Немало этому поспособствовало и то, что у меня попросту не было сил для борьбы.
Я, переведя дыхание, утвердил то, что мы с матерью решили после Ночи Крика. Прежде стоит разобраться, почему в момент устроенного Рефлектой переворота пропала моя магия, и лишь потом возвращаться в игру с учетом всех изменившихся обстоятельств.
Очевидно, что меня будут искать, но не менее очевидно, что мне нужно выиграть время. Спрятаться. Исчезнуть на какое-то время. Да, пусть меня сочтут мертвым, — это даст отличный шанс прежде как следует подготовиться, а после нанести неожиданный удар, чтобы закончить все стремительно.
Когда я справлюсь с тем, что со мной произошло, я сам себе буду великолепным оружием. Я — Направляющий с огромным потенциалом. Это оружие позволит закончить конфликт быстро.
Я впервые за черт знает сколько времени взглянул на свое отражение. Это было не так уж легко. Когда я зачерпнул воды, чтобы хотя бы умыть лицо, она вся окрасилась черно-алым.
Одно чудовищное опасение мелькнуло в моей голове, когда я ещё раз проверял, что теперь из себя представляю. Меня беспокоило, что мои ноги просто не двигались при попытке пошевелить ими естественным путем, без помощи магии. Более того, кажется, я их почти не чувствовал.
Позвоночник.
Это подтвердилось легко и быстро, стоило только проверить.
И впрямь, мой позвоночник был сломан.
Позвоночник — основа человеческого существа, вокруг которого и сплетается аурное поле.
Этого никогда не исправить, никак, никакими чарами.
Никогда не прощу.
И вот в таком жалком положении, сидящим на земляном полу, всего в крови, она застала меня. Она — моя мать. Вернее, ее тень.
Её бесплотная рука потянулась ко мне, коснувшись самого дыхания, — тень приникла к нему, немало не стесняясь. Я почувствовал, как быстрые жадные глотки опустошают отравленный, оскверненный исток моей жизни.
Тени и впрямь питаются нами самими, когда мы своим повелением выводим их назад из-за пересеченной ими границы неизбежного. Моя мать всегда достаточно бесцеремонна в этом вопросе: она берет, словно это ее естественное право, ничуть не беспокоясь, есть ли у меня достаточно, чтобы с нею делиться. Однако я с самой первой после ее гибели нашей встречи неизменно позволяю ей забирать все, что она желает. Я до сих пор не уверен в том, что это и впрямь не является «ее естественным правом».
Вот и тогда я и не прервал её и никак не помешал. Пожалуй, мной овладело нечто, вроде ступора, вызванного слишком надрывными чувствами. Разве я смею её прерывать?.. Она — моя мертвая мать. Я любил её, и во мне многое к ней тянулось. Я должен был о ней заботиться. И я не справился с тем, чтобы защитить её.
— Что это за отвратительное выражение на твоем лице? — это было первым, что она произнесла. Правда, она заговорила довольно ласковым тоном. — Возьми себя в руки, Кроулейн. В жизни случаются разные невзгоды, и на пути к вершине неизбежны падения. Не стоит забываться и терять самоконтроль.
На что можно было надеяться?.. На то, что она, взглянув на мои раны, почувствовав, что я совершенно буквально едва дышу, меня пожалеет хотя бы на миг? Это глупо.
Она могла бы злиться на меня. Мне тогда казалось и даже до сих пор кажется, что, как бы она со мной ни поступала, мне стоит ей все разрешать, потому что я подвел её, потому что она мучительно умерла из-за того, что я оказался недостаточно сильным.
Хотя… я, пожалуй, перед вами чуть лукавлю. Да, части меня именно так и казалось, но вместе с желанием стоять перед ней на коленях и бесконечно каяться, склонив голову, была все-таки и обида на неё. На то, что она со мной так безжалостна. Всегда была.
И я промолчал, слегка оглушенный этой очередной безжалостностью.
Она же моя мать.
Разве в этом мире, полном ненависти, она не должна быть тем самым, где я могу отыскать каплю любви, каплю сострадания?.. Почему же их совсем нет?..
Мертвая Марианна Вирмельт опустилась на колени и требовательно всмотрелась в мое лицо. Она часто делала подобное в моем раннем детстве с подчеркнуто снисходительной щедростью давая понять, что она чего-то от меня ждет. Нужно было быстро угадать, чего именно.
В её подернутых черной дымкой глазах не было никакого чувства: ни горького, ни теплого. Там не было вообще ничего, кроме требовательного недовольства и прорывающегося брезгливого отвращения: «Да исправься же ты наконец».
А ведь когда она обняла меня в Ночь Крика, на мгновение мне показалось, что все-таки она и впрямь дорожит мной. Какая глупая и какая жестокая ошибка!
Тем не менее, в ответ на безмолвное требование матери я изобразил нечто, отдаленно напоминающее улыбку. Жуткое подобие той, с какой меня видели всегда.
Марианна ведь это мне хотела сказать своим молчанием? Вполне очевидно, что именно это. «Не забывайте про вашу улыбку, Ваше Высочество. Она должна выглядеть естественно при любых обстоятельствах».
Я, как это случалось часто, угадал, что ей нужно, но не справился с тем, чтобы дать ей это. Понимаете, мне попросту все ещё было очень, очень больно. В самом буквальном, самом приземленном смысле, мне было физически очень больно. Из меня уже вытекло столько крови, что хватило бы, чтобы трижды наполнить её любимую вазу. На умении «улыбаться естественно и невозмутимо» эти обстоятельства сказываются не очень-то благоприятно.
Королева Марианна грустно вздохнула, хотя ей больше не требовался воздух. Какая досада, этот принц снова ее разочаровывает!..
— Ох, Всевышний, нет. Лучше не показывай зубы, — она поправила подол и села рядом. Запах тлена, смешивающийся с противным запахом ран, несколько дней не обрабатываемых должным образом, повис в небольшом помещении. — Прямо сейчас это выглядит ужасно. Приведи в порядок свой рот, немедленно.
Я удержался от вопроса о том, действительно она считает это самым важным сейчас.
— Мне больно, мама.
— Ну вот, ты еще и шепелявишь невообразимо!.. Какая нелепость, — она слабо всплеснула руками в мнимом расстройстве и спокойно добавила: — Мне тоже было больно. Но это уже позади. Сейчас наша задача в том, чтобы не терять времени. Нам нельзя пустить вещи на самотек.
Я не собирался «пускать вещи на самотек», но обида вдруг стала сильнее, обратившись в гнев — едкий, как яд, и острый, как стекло. Этот гнев вспыхнул искрой и быстро разросся, раскаленной волной окатив сознание, до сих пор дурное.
Ты, что, совсем не слышишь меня, мама? Мне больно. Мне больно, черт побери! Можете вы на это обратить хоть чуть-чуть драгоценного внимания, Ваше Величество?.. Можешь ты услышать наконец, что мне больно, мама?
Знаю, это было эгоистично. Ведь она тоже страдала недавно. Мне следовало бы как-то проявить участие к ней.
Однако моего «благородства» в тот миг хватило лишь на то, чтобы опустить взгляд. Ох, я не то что не нашел достаточно милосердия и любви, чтобы «проявить к ней участие», — нет, бушующая злость обратилась желанием ударить её.
Да, ударить. Влепить ей пощечину, да посильнее.
Я бы никогда этого не сделал, но мне правда очень захотелось.
Марианна умерла на несколько часов раньше меня. На несколько невыразимо долгих часов. Она была уже мертва, когда нас сбросили со скалы, и она не узнала, каково это. Она больше ничего не чувствовала, ведь у нее не было тела, не было плоти. Она страдала, но она уже не страдает сейчас. В тот миг это воспринималось как-то, что ей во многом повезло гораздо больше.
И с какой бы стати мне пытаться проявить к ней доброту после того, как она в момент слабости посмотрела на меня как на крысу, попавшую под её каблук?.. С какой стати?
Почему из нас двоих это всегда делаю только я?
Я ответил ей и даже, на мой взгляд, вполне рассудительно:
— Я не стану сейчас тратить магию на то, чтобы как можно скорее привести себя в подобающий вид, мама. Сожалею, но тебе придется потерпеть это неприятное зрелище. Рефлекта наверняка захочет отыскать наши тела и продолжит искать до тех пор, пока не найдет. Нужны правдоподобные останки. Я сделаю их через энергетическое подобие. Также мне нужна хорошая маскировка. Мне не хватит сил долго её поддерживать, — особенно, если она продолжит так же бесцеремонно питать себя моей энергией.
Марианна, поколебавшись мгновение, кивнула. Чуть неохотно. Насколько я могу судить о ней, её наверняка невероятно нервировало, что лицо, очень похожее на её собственное, выглядит, мягко говоря, «неподобающе». И все же она тоже сумела проявить здравомыслие, которое всегда требовала от меня.
— Что ты об этом думаешь? — сказала она. — Обмануть Рефлекту и тех, кто ей помогает, нынче будет нелегко. В это уже вовлечены очень большие силы, — мы уже тогда отлично понимали, что моя посредственная сестрица никогда бы не провернула что-то подобное без помощи.
Пощечину все же пришлось дать, но не матери, а себе. Не то чтобы меня могла «отрезвить» новая боль, скорее, само действие, достаточно привычное: я похлопал себя по щеке, надеясь привести в чувство.
Так что же я об этом думаю?
Я взором иного посмотрел на потоки энергии, кружащиеся вокруг нас. Они очень напоминали то завихрение, что предшествует появлению озлобленного духа. Моя мать и я, два наших аурных поля, когда-то бывшие одним целым, снова сливались воедино, мертвое поглощало почти-мертвое, и было сложно понять, как заканчивается «я» и начинается «она».
Кто-то из нас почти стал тем, что глассори называют «мононокэ». Я? Она? «Мы оба» почти стали озлобленным духом?..
— Очевидно, что мне нужен амулет, — это было совершенно понятно. — И некоторая помощь с останками. Пожалуйста, нанесите визит Королю Мертвых и засвидетельствуйте ему мое глубочайшее почтение, Ваше Величество.
В полупризрачных чертах моей матери, искаженных тленным дыханием смерти, едва угадывалась её прежняя красота, главная её гордость и главный предмет её одержимости. Когда я разглядывал её, ко мне снова явился безжалостный палач — вина. Лишь вина могла бы схлестнуться со злостью!..
Если бы только моя чертова магия вернулась чуть пораньше, если бы я только каким-нибудь образом заставил её вернуться и помог нам обоим… Если бы я хоть что-нибудь придумал, чтобы спасти нас!.. Эти многочисленные «если бы» были подобным раскаленным гвоздям. Благодаря дорогой сестрице о раскаленных гвоздях и о том, как они ощущаются, я могу говорить с полным пониманием дела.
— Кроулейн, ты меня слушаешь? — она все ещё давала понять, что недовольна мной. Изменением в интонации. — Соберись. Что ты намерен предложить Королю Мертвых? Он никогда не станет помогать тебе из одних лишь родственных соображений.
— Разумеется, я внимательно слушаю, — подтвердил я. Весьма ценный навык: мучиться, не прекращая слушать. Я указал ей на уцелевший глаз. — Я предлагаю именно Короля Мертвых не просто так, мама.
Процесс перерождения в озлобленного духа достаточно энергоемкий. Он затрагивает сложные материи и по-своему неповторим. Если оценить это здраво, то в таких обстоятельствах мое тело, пропитанное бушующей тьмой, не могло не стать ценным магическим ингредиентом. Это открывало путь к совершению некоторых перспективных сделок с потусторонним. Бесконечную боль можно продать довольно дорого. Глаза — это всегда ценный материал.
Марианна, поднявшись гораздо грациознее, чем я, и снова поправив платье, кивнула. Сквозь неё немного виднелась противоположная стена. Солнце успело опуститься, и его последние лучи, проникающие сквозь узкое окошко, ускользали прочь.
— Да, я засвидетельствую ему наше почтение, — сказала она. — Но, прося о помощи, следует соблюдать хороший тон и явиться с авансом. Отдай его.
Я — несколько недовольно — отстранил ее ледяную руку, потянувшуюся к моему лицу.
— Я сам, мама.
Не то чтобы мне была симпатична перспектива остаться вообще без глаз, но я отлично понимал, что медлить не стоит. Чем дольше Рефлекта не находит подтверждений нашей гибели, тем дольше и тем тщательнее будут поиски. Это опасно. А я сумею видеть глазами подчиненного мной существа до тех пор, пока не восстановлю свои, и у меня останется взор иного. Попозже я сумею исправить это увечье (в отличие от сломанного позвоночника, которого не исправит никто и никогда).
Я достал глаз и отдал королеве. Удивительно, но она даже не выговорила мне за то, что я достаю глаз с недостаточно невозмутимым выражением. Как же это она удержалась?.. Я между прочим отметил, что она унесла его без проблем, что подтвердило мое предположение, — отчасти я сам уже принадлежал миру теней.
Когда Марианна ушла, я не смог сделать ничего, кроме того, чтобы лечь. Мир бешено кружился, я с трудом заставлял себя сосредоточиться на неподвижной земле, покалывающей щеку.
Вокруг меня остался только мрак. Мрак сомкнулся, будто пасть огромного хищника, проглотившего меня. Во мраке беззвучно носились тысячи ворон, а я не видел, где они. Я вообще ничего не видел, был только этот глухой, невыносимый, страшный мрак, кипящий и колючий.
Думать оказалось сложнее, чем я ожидал. Руки инстинктивно вскидывались, стараясь защититься от врагов, которых не было, или хотя бы нащупать их. Я понимал, что на самом деле я здесь один, но ничего не мог сделать с собой. Ухватиться за нить здравомыслия мне удавалось, удержать её — не слишком.
«Хватит уже скулить, — я на себя разозлился. Меня жутко нервировало собственное состояние. — Ничего не случилось. Глаза восстановятся. Многое другое тоже потом восстановится. Это не повод сидеть и хныкать, когда столько всего требует внимания. Надо определиться с тем, что делать в первую очередь. Сейчас. Сейчас же!».
…Меня, например, несколько удивило, что моя мать ни разу не упомянула о своей старшей дочери, о моей родной сестре, третьей принцессе Розе Вирмельт. Наши с ней отношения сложно было назвать сколько-нибудь близкими, но Роза меня беспокоила. Она была всего на полтора года старше меня. В отличие от меня, она, не слишком сильная, более-менее непримечательная, никогда ни на что не претендовала, и у Рефлекты не было оснований ненавидеть её так горячо. И все же ей хватило бы единственного аргумента: Роза — тоже дитя Марианны. Хотя саму Марианну, кажется, это тревожило не столь сильно.
Мы с матерью не знали точно, что случилось с Розой. Во время переворота третьей принцессы не было в столице. После Ночи Крика она просто пропала без вести, и мне оставалось надеяться, что дело не в том, что до неё добрались Вороньи Когти, а в том, что она сама сумела спрятаться или кто-нибудь наших союзников помог ей бежать.
Нужно попробовать разыскать сестру. Если она ещё жива, то она в опасности каждый миг. Через людей найти никаких ее следов не удалось, оставалось лишь привлечь тени, когда я снова сумею повелевать ими.
Ох, да. Мне нужно позаботиться о Розе. Мне нужно позаботиться о своей защите, о своей маскировке, о своей матери, о решениях, касающихся наших дальнейших перспектив… Я обо всем должен позаботиться.
Мне хотелось лишь забиться в какой-нибудь угол, чтобы никто больше меня не трогал.
Вообще-то говоря, в Ночь Крика моя магия пропала без причин и предпосылок. Где гарантия, что это не повторится?.. у меня нет меча, а если бы и был, то что в нем толку? Я ничего не увижу. Я не сумею даже встать на ноги.
Я сел, очень глупо попытался вытереть кровь с лица. Язык у меня шевелится, руки тоже — так почему я теряю время, если я уже вполне в состоянии взяться за дела?.. надо собраться!..
Однако мрак лишь сомкнулся сильнее, сделался ещё более плотным, более тяжелым. Стало сложнее дышать.
Я действительно был совершенно один.
— Аель, — несколько невнятно прошептал я, постаравшись позвать тень погибшего брата. Того, кто всегда был ко мне добрым. — Аель!..
Естественно, ничего не получилось. Да и как оно могло бы получиться? Уже давно были потрачены все мыслимые и немыслимые резервы. Мамин визит забрал какие-то остатки, которых и так уже не было.
«Ну пожалуйста, — с возрастающим отчаянием повторил я. — Пожалуйста!.. Аель!..»
Разумеется, ничего не поменялось.
Исступленный, но бессмысленный зов просто ускользал в пустоту.
Я так сильно хотел встретиться с ним! Если не «увидеть», то хотя бы «услышать», «почувствовать».
Хотя… Наверное, он бы и не захотел встречи со мной, верно?.. Ведь он тоже умер, потому что я оказался недостаточно сильным. Он умер, потому что он спасал меня, а я сказал: «Нет, прежде чем убегать, нам нужно найти мою мать». Он тоже имеет полное право никогда меня не простить.
Тогда я вспомнил про неё. Про ту, которая отдала мне свой плащ.
Она посмотрела на меня с состраданием.
Здесь я позволю себе оставить мерзкую сцену наконец перейти к ней, к Шери.
Не столь давно Шери задала мне важный вопрос, на который не получила вразумительного ответа: с какой стати именно она пользуется моим расположением? Я толком ничего не сказал ей, увильнув с помощью клятвы, гарантирующей, что я не намерен использовать её колдовской потенциал в своих планах. Это правда. Солгать, призвав в свидетели изначальную силу, никак невозможно, независимо от мастерства в магии или во лжи.
Как же вышло, что единственная девушка, к которой я совершенно очевидно отношусь особенным образом, оказалась потенциальной сильной иной, аватаром Уродливого Бога? Будь я чуть более или чуть менее наивен, я вынужден был бы ответить: это странное и нелепое совпадение. Она отдала мне свой плащ и посмотрела на меня с состраданием. Но я не верю в такие совпадения. Вовлечены слишком могущественные силы. Там, где случайное стечение обстоятельств кажется чрезмерно невероятным, — там след краплёной карты, брошенной одним из незримых игроков.
Она, сама этого не зная, оказалась моим спасением в миг, когда мне до бездны оставалось меньше половины шага, и я искренне желал сделать для неё все возможное. Я искал её, разумеется. Смутные энергетические следы, оставленные ее босой ногой на камнях, почти растаяли, когда удалось их обнаружить, магия оказалась бесполезна. Но ведь были и другие способы. Земли горных кланов не такие большие, они передо мной как на ладони. Так ли тяжело выяснить, кто проходил в определенное время в определенном месте?.. Однако ее история ускользала из моих рук: да, действительно, работорговцы шли из клана Рагарх в сторону долины, и с ними было несколько девушек, но на них напали люди из земель Орш. Да, действительно, люди из земель Орш напали на торговцев у дороги, ведущей через Алый Перевел, но с ними не было девушек. Куда они делись, где они могли их продать? Они проходили через пять поселений — где с половину луны назад купили девушку у торгоцев, шедших из Рагарх?.. Да кто же теперь вспомнит! У нас и вовсе оттуда торговцев не бывало. Хорошо, а если не оттуда? Покупали ли вообще девушек в последние месяцы? Кажется, что и покупали, да подарили. Кому? Кто же помнит этих рабынь!..
Я распутывал клубок, а нити одна за другой рвались. Сочтите меня самоуверенным, вы не ошибетесь, но все же отыскать девушку должно было стать гораздо более легкой задачей. Без преувеличения все ошибки, заблуждения, неточности, которые только могли возникнуть в настолько простом деле, возникали. «Потеряли», «забыли», «заблудились», «напали», «это не те», «не знаем» — я натыкался на это постоянно. Это происходило с такой очевидной неесественностью, что это не могло быть ничем, кроме хода противоположной стороны. Нечто высшее препятствовало нашей с ней встрече.
Оставим это для дальнейшего рассказа, ибо это требует более подробного рассуждения. Суть в том, что в итоге наше полноценное знакомство и впрямь оказалось «случайным» и более-менее неожиданным для меня. Здесь не было никакого моего хитрого плана. Я ждал для обсуждения гонцов очередного горного вождя и, увидев девочку, растерялся не меньше, а то и больше, чем она.
Несмотря на то, что полтора года назад в полумраке, будучи наполовину в бреду от боли, я не увидел её черт, я узнал её тут же, едва она вскинула взгляд. Глаза я помнил хорошо, и их не изменила даже пелена мрачной покорности.
Что за чудо! Сокровище, которое я отчаянно искал и не находил, вдруг предстало передо мной само.
Я говорил с теми людьми, которые привели её ко мне, а сам смотрел только на девочку, греющуюся у огня. Неужели и впрямь она?.. Ее бледное лицо сохраняло бесстрастное, почти неживое выражение. Она меня не узнала, разумеется. Смею надеяться, что теперь ничем не напоминаю то жалкое полумертвое существо.
Когда Шери заговорила, я убедился, что это тот же голос, что звучит на дне моего сердца.
Итак, это она. И я наконец могу отдать ей все, что хотел бы отдать.
Справедливо сказать, что эта девочка — «Та, что отдала мне плащ» — сделалась для меня неким талисманом, символом. Едва ли я влюбился в неё как в женщину… хотя этому ничто не препятствует, правда?.. Она очень милая, и я помню, сколько мне лет. Самое время для первой любви. И все же суть моей привязанности к ней несколько другая, и, положив руку на сердце, я не могу назвать это чем-то здоровым. Шери — моя капля сострадания, она — образвсей человечности.
Да, она — мое сокровище, и она же — величайшее испытание, назначенное мной себе же.
Забавно, перечитывая собственные рассуждения и оценивая их как чужие, понимать, насколько же они странны, а то и вовсе безумны. Я попробую сделать это более понятным.
Видите ли, сокровище это очень хрупкое. Шери была потерянной и глубоко несчастной, когда впервые пошла за мной. Когда ее сердце готовилось воскреснуть или родиться, она была очень уязвимой, и мне нужно было быть очень осторожным, чтобы действительно ей помочь, и очень строгим с собой, чтобы не позволить себе воспользоваться этой уязвимостью. Разумеется, я говорю не о той власти, которую она боялась, избегая мужчин, — конечно, нет. Я имею в виду власть над её сердцем.
В моем желании помочь ей крылся источник моего собственного, искреннего милосердия. Мое желание ей помочь — судья, которого я для себя назначил. То есть мне попросту нужно было оставаться добрым, чтобы не дать себе возжелать владеть сокровищем единолично и безоговорочно. А ведь это было так просто!.. И грань эта такая тонкая, такая ускользающая, — грань между благодарностью и зависимостью, грань между благодарностью и жаждой обладания! Так легко временами солгать себе, что не замечаешь её!
Я никому не позволю тебя обидеть. Ты будешь спокойна и счастлива. Ты никогда не вспомнишь, что такое голод, холод и нужда. Я помогу тебе встать на ноги; я протяну тебе руку, на которую можно опереться без страха. Я дам тебе все, что ты пожелаешь, как только ты достаточно окрепнешь, чтобы желать. Я буду для тебя другом, учителем, защитой, поддержкой, всем, что тебе только может быть нужно.
Ведь здесь нет ничего дурного, правда?..
Это и впрямь тяжелое испытание, но я склонен считать, что мне это на пользу. Чудовище, против которого сражалась моя благородная сестрица, и существует (я не сдержусь и малодушно укажу, что не в последнюю очередь оно существует благодаря самой Рефлекте). И мне, опять же, легко солгать себе, что я не замечаю, что я не понимаю, что я не чувствую, но смертельная опасность этого чудовища — его великолепная, выверенная, изящная ложь. Настолько правдоподобная, что я вполне могу соблазниться и разрешить себе «не заметить». Заявить, например, что вся эта бесполезная ерунда о сострадании не имеет никакого смысла. Настоящий смысл имеет только борьба.
В конце концов, вцепись в то, что твое, и не отдавай никому, если не желаешь, чтобы это забрали.
В священных книгах написано, что страдание возвышает. Может быть. Однако страдание вместе с могуществом развращает. Ведь эта история вовсе не закончена, чтобы «переступить через однажды причиненное зло». Было бы славно, если бы, исцелив раны, я мог бы думать обо всем этом в прошедшем времени. Нет, мне все ещё больно — каждый день, каждую минуту. И я имею в виду не какое-то духовное страдание и обиды, я снова подразумеваю под этим как минимум совершенно конкретную физическую боль.
Мне больно постоянно. Мне больно ходить, больно сидеть, больно лежать, больно есть и пить. И все же мне нельзя позволить себе опиумные смеси, притупляющие боль. Самоконтроля требует и моя роль, и моя магия. С такими способностями, как у меня, дурманить разум попросту опасно. Однако здесь же возникает другая опасность: граница непозволительного под влиянием этой постоянной боли может изгибаться самым причудливым образом. И все же я совершенно не напоминаю святых мучеников, чтобы принимать страдание с мудрой покорностью, — я лишь больше и больше злюсь, больше и больше ненавижу. Право на ненависть здесь неотчуждаемо.
Та, которая отдала мне свой плащ, меня удерживает. Моя собственная боль и обиды — искусные адвокаты, но ее боль и уязвимость — мой строгий прокурор. И именно она — образ всего, так что и обвинения могут быть выдвинуты не только лишь по вопросу моего обращения с ней.
Знали бы вы, чего мне стоило никак — ни словом, ни намеком — не попрепятствовать тому, что Шери решила избрать учителем Летнего Принца. Все внутри восставало против этого. Он мог отвратить её от меня. Он мог забрать мое сокровище!
И все же мне удалось поступить правильно, предоставив ей осмотреться в мире без оглядки на меня. Она уже поднялась, опираясь на мою руку, и теперь мне следует быть рядом, но не мешать ей учиться ходить самой.
Однако меня не покидает тревожное чувство, что, несмотря ни на какие успехи, я вовсе не из тех принцев, кому судьбой предназначено побеждать монстров. Мрак, навсегда оставшийся после тех черных ночей страдания и одиночества, у меня под кожей. Я не уверен, что я не состою из него целиком. Я не уверен в том, что доброта не моя игра перед самим собой.
Летний Принц может сколько угодно говорить о помощи, но я понимаю, что это единственная причина, почему он здесь. Он наблюдает и оценивает, что я такое. Спасение от неуклюжего и бесславного правления Рефлекты?.. или новая страшная угроза? Что ж, пусть смотрит. Может, наличие ещё одного судьи меня дисциплинирует?
Только вот где же этот Летний Принц был раньше, когда был шанс спасти меня?..
Или «меня» с самого начала не было?
