Немного счастья в темной воде

Он говорит, и сам начинает в эти слова верить. На лбу и у глаз морщинами пролегли потери, и след оставила каждая битва, опуская углы губ. Ты с нежностью смотришь; твой юный король глуп, уверен в непогрешимости чувств и слова. но ты не пожелаешь себе короля иного.(с)

Обед-ужин. Обед-ужин. Обед-ужин. Неделя. Вторая. Короткие зимние дни шли один за другим, не принося ничего нового. Морнэн уже стала сомневаться, правильно ли она сделала, отказав ему. Если бы он знал, чего ей стоило улыбаться тогда , то просто обнял бы ее - и все. Она отдала бы ему себя как непокорные народы отдают дань победителю , прямо там, на ковре у стола, или где бы он пожелал. Согласилась бы на любые его слова, признала бы его своим мужем, королем, кем угодно, лишь бы не уходить. Ей нравился он весь, Морнэн не находила в нем ни одного изъяна, сколько бы ни искала. Она любила морщины, прорезавшие его лицо, хищные крылья носа и узкие губы, тяжелый взгляд, его шрамы , его холодность и надменность,- все это казалось ей прекрасным. Она не могла понять, что ее подруги находили в молодых воинах, в их глупых заигрываниях и шутках, в постоянном соперничестве между собой. Ей снились сны, после которых все тело сладко ныло, требуя его , только его. Она знала, что Гондор живет под тенью, что неумолимо приближается война, но все это было так от нее далеко, что Морнэн не могла об этом думать. А он - близко. Подняться на два лестничных перехода, пройти мимо стражи, открыть двери в покои… Сейчас он, наверное, опять со своими бумагами и фолиантами, постоянно что-то читает, отвечает на донесения, пишет приказы. Или сидит у камина с кубком в руке. Или уже в постели. В постели… Нужно терпеть. Иначе она так и останется вещью, одной из многих; фигуркой на доске, которую он будет двигать по своему усмотрению, приближая или отдаляя,- и в конце концов отставит в сторону, наигравшись. Он делает так со всеми- со своими лордами, слугами, даже с сыновьями. Один Фарамир пытается сопротивляться его воле, за что и нелюбим отцом. Сегодня наместник тоже снился ей, но сон был другим. Все вокруг было пропитано отчаянием. С черного неба обрушивался ужас, город горел. Прямо перед ней возвышалась громада дворца, направо уходила прямая как стрела улица, упираясь в стену Миндоллуина. Морнэн повернула голову налево. Там, в самом начале Рат-Динен, двигалась процессия. Четверо воинов несли носилки, впереди шла темная фигура с факелом. Сердце сдавило дикой тоской. Нет, не может быть, он не может умереть, я не хочу... Она заплакала. Воины подходили все ближе, не видя, не замечая ее- и стало чуть легче. Черная накидка с мехом, длинные темные пряди, разом постаревшее любимое лицо, рука, держащая факел, - Морнэн узнала его. Но кто тогда лежит на носилках? Процессия медленно прошла мимо нее, и она увидела бледные заостренные черты, кровь на доспехах, на светлых волосах. Ноги налились свинцовой тяжестью. Фарамир. Как по горло в ледяной воде, она брела вдогонку за ними , уже зная, что не успеет, не догонит. Тогда Морнэн закричала, но из горла вырвался какой-то писк. Ветер принес клубы черного жирного дыма, и процессия стала медленно удаляться, исчезая, растворяясь в нем. Она проснулась. Подушка была вся в слезах, сердце колотилось как сумасшедшее. По комнате гулял ледяной сквознячок, камень в полотенце, положенный в постель для тепла, давно остыл. Спать не хотелось. Надо спуститься на кухню, там тепло и наверняка уже пекут хлеб. Стуча зубами, Морнэн принялась одеваться. Сегодня холод на лестницах казался особенно стылым. За ночь выпало на две ладони снега, был уже почти конец месяца хитуи, и Морнэн , пока добиралась до кухни, успела продрогнуть окончательно. За широкой аркой пылал огонь в уже растопленных печах, и она заторопилась вниз, когда внезапно услышала свое имя. Служанки внизу говорили о ней. Морнэн замерла в тенях около входа. Мириэнь и Эмелин замешивали тесто, по локоть уйдя руками в огромный деревянный чан, и болтали между собой, Замин хлопотала у печей. -… как у нас говорят, дай дракону хоть золотую гору, все равно воровать не перестанет. -Да уж, этой драконихе что ни дай, все мало. А уж такой скромницей прикидывается, слова не молвит. Хорошо, господин наместник ее раскусил наконец. -Да она и не задавалась вроде,- подала голос от печей Замин. -Ага, конечно, много ты понимаешь,- поддержала подругу Эмелин.- С нами слова лишнего не молвит, не улыбнется, мол, не ровня мы ей. А уж как взглянет- так лес вянет. Я сразу сказала, спеси в ней не меньше, чем у родовитой госпожи, а у самой задницу прикрыть нечем. Ничего, сейчас поймет, как шилом патоку хлебать, живо станет любезнее. -Ай, Эмелин, перестань,- оборвала ее Замин. – У тебя язык как осиное жало. Неужели тебе ее не жалко? -А чего ее жалеть?- отозвалась Мириэнь.- Это мы, что ли, вкусно ели и сладко спали? Как подумаешь, кого господин из грязи поднять не побрезговал… Полукровка умбарская, тьфу, даже говорить противно. -Вот и не говорила бы,- отозвалась Замин. – Чешешь языком как гребнем, а толку никакого. -Помяни мое слово, она еще себя покажет. Как у нас в Бельфаласе говорят, кривую мачту не выпрямишь. Ах ты гадюка, подумала Морнэн. Я же слова худого тебе не сказала. Взять бы сковородку да отходить хорошенько, чтобы звон пошел... Заходить в кухню расхотелось, и она побрела обратно в комнату, стуча зубами от холода. Сон так и не пришел, зато озноб усилился, и к утру она почувствовала себя еще хуже. Но надо было вставать, ее дневные обязанности требовали присутствия на верхних галереях. Кое-как проглотив горячий завтрак, она поднялась в аулу. Там было тепло , и Морнэн наконец согрелась. Гобелен с ее станка был срезан три недели назад и так понравился госпоже Алмариэнь, что ее сразу усадили за новый. Но если раньше к ней относились с презрительной опаской и от работы не отрывали, то сейчас опасаться перестали , и Морнэн стала девочкой на побегушках. Принести подушку из соседней комнаты. Сбегать за еще одним меховым покрывалом. Спуститься на кухню за свежей выпечкой. Вытереть пролитое. Почтительно кланяться- и улыбаться, улыбаться, улыбаться. Морнэн знала, как эти знатные дамы умеют довести до слез показным сочувствием и тонкими оскорблениями, так что даже лучше и повода не давать. Пусть считают ее бесстыжей девкой, только не лезут с расспросами. А расспросить некоторым хотелось, Морнэн замечала брошенные искоса любопытные злые взгляды. К обеду она так устала, что поднос с едой казался неподъемным, а лестницы в покои- бесконечными. В теле бродил жар, оно ощущалось легким и непослушным. Все вокруг было подернуто какой-то полупрозрачной дымкой и выглядело необычным, Морнэн то и дело хихикала себе в плечо, пока поднималась из кухни наверх. Она чувствовала, как горит ее лицо, и это тоже почему-то было ужасно смешным. Налетевший в коридоре сквозняк принес не озноб, а приятную прохладу, и Морнэн даже покружилась бы с подносом в руках, если бы не боялась упасть. Наместник стоял у окна, отвернувшись. Она собрала на стол, посуда так и норовила выскользнуть из рук, столовые приборы стали тяжелыми и верткими. Она кинула на него взгляд. Такой неприступный, такой надменный, так забавно хмурится. -Господин,- она кусала губы, еле сдерживая смех.- Вот Ваша трапеза. Он повернулся, вскользь посмотрел на нее, потом еще раз, внимательнее, подошел вплотную, заглянул ей в глаза. Морнэн подняла голову, бессмысленно улыбаясь ему куда-то в переносицу. Он поднял руку, прикоснулся к ее лбу. Она пылала как печка. -Найди митрисс, пусть направит к тебе целителя. -Хорошо, господин,- Морнэн продолжала стоять. -Чего ты ждешь? Иди же. Она неловко повернулась , сделала несколько шагов , уперлась в стену и слепо зашарила по ней руками: -Но, господин, тут нет двери . Как я…смогу… Тут ее повело вбок - и Морнэн сама не поняла, почему она очутилась в каком-то узком коридоре, если только что была в верхних покоях. Вокруг никого не было, только голос, приказывающий немедленно убираться прочь. Стены начали смыкаться над головой, и Морнэн побежала, а голос следовал за ней по пятам, наплывая таким ужасом, что страшно было даже позвать на помощь. Бежать было тяжело, потому что вся дорога была утыкана мечами, стоящими остриями вверх. Потом она тонула в черной воде, и чьи-то лапы тянули ее вниз, но когда ей удалось вырваться и вдохнуть воздуха, он оказался твердым как смола и застрял куском темноты у нее в горле. Никак не получалось выкашлять его и нормально вдохнуть. Чьи-то руки держали ее, не давая упасть обратно в воду , она цеплялась за них как за последнее спасение и просила не отпускать, иначе ее утащат вниз и съедят. Потом кошмар истончился, зазиял прорехами и выплюнул ее в реальность, как пловца , пережившего бурю, выбрасывают на берег волны,- мокрую, дрожащую в ознобе и почему-то раздетую до рубашки. Кто-то держал Морнэн за плечи, пока ее выворачивало прямо на пол от какого-то мерзкого питья, потом откуда-то появился таз; мокрые от пота волосы повисли сосульками, невыносимо болела голова, во рту было горько от отвратительного привкуса. Как сквозь сон она слышала голоса: -Зимние сквозняки коварны, мой лорд… просто не привыкла… -… вторую половину вечером… еще горячее… Потом к груди приложили что-то огненное - и она снова провалилась в забытье. Морнэн пришла в себя. Тело ныло, как будто его били палкой и потом таскали по камням, дышать было тяжело, но голова болела уже меньше. Ужасно хотелось пить. Когда в их комнате успели так хорошо протопить? Она на ощупь потянулась за кружкой, всегда стоящей на столике у ее кровати- и не нашла ни кружки, ни столика. Пришлось открыть глаза и осмотреться. Она лежала не у себя в комнате , а на постели наместника, укрытая поверх одеяла большой меховой полостью, тяжелые занавеси чуть покачивались под теплым воздухом. Камин напротив почти полностью прогорел, угли чуть вспыхивали последними отблесками пламени. Дверь в кабинет была приоткрыта, из-под нее просачивалась тонкая полоска света. Стояла такая тишина, что слышно было, как там шуршат страницами, и иногда- как ветер бросает в окно колючие мелкие снежинки. Несколько минут она просто лежала, наслаждаясь теплом и отсутствием боли, но мало-помалу беспокоящие мысли взяли верх . Почему он оставил ее здесь? До их ссоры она вечером после ужина часто задерживалась в его покоях допоздна, и даже оставалась несколько раз до рассвета, но все равно это было негласное соглашение: она притворяется перед всеми, что не спит с наместником, а все остальные притворяются, что этому верят. Несколько раз они были близки днем, когда желание пересиливало, но чтобы вот так, откровенно показать, что она принадлежит ему… И если раньше болтали тайком, то произошедшее даст разрешение злословить открыто, и поливать грязью будут отнюдь не его... Ну и пусть. Сейчас она была малодушно рада , потому что это было не ее решение, не ее выбор- и не ее ответственность. Рубашка на ней была насквозь мокрой, хоть выжимай, и Морнэн, плюнув на приличия, завозилась под одеялами, потащила ее через голову, попутно пытаясь обтереть себя хоть немного. Подняла подол- и замерла. Рубашка была чужая- из тончайшей ткани, расшитая по рукавам, подолу и вороту еле заметной цветочной вышивкой, в чашечках цветов поблескивали мелкие жемчужины. Морнэн стало вдруг невыносимо стыдно, когда она поняла, чье это. Как будто без спросу взяла чужую вещь , заняла чужую кровать. Полюбила не принадлежащего ей мужчину. Влажная ткань липла к телу, накатывала слабость. Лежа рубаха не снималась, пришлось сесть, опираясь на подушки, и тащить заупрямившуюся ткань что есть силы. В соседней комнате послышался скрип отодвигаемого стула и шаги. Морнэн заторопилась, почти застряла в вороте, кое-как сдернула верх- и столкнулась глазами с наместником. Он стоял в светящемся проеме двери. Сапоги из мягкой кожи, свободная туника до колен, меховая полость накинута на плечи и перехвачена шнуром , чтобы не сползала. Наверное, это уже в крови- даже наедине с собой выглядеть так… по-королевски . Еще бы, столько поколений его предки правили. И его женщина тоже должна выглядеть царственно и благородно, даже если недомогает. А она? Вспотевшая, с грязными всклокоченными волосами, и наверняка с лихорадочными пятнами на лице. И еще эта рубаха… Морнэн отпихнула комок ткани, натянув одеяло до шеи. -Тебе уже лучше? -Почему я здесь?- вопрос сорвался с языка прежде, чем Морнэн успела подумать. -Простое выражение благодарности было бы сейчас более уместным, не находишь?- он стоял против света и подходить не спешил. По лицу совершенно невозможно ничего прочитать, тени и блики делают его черты отстраненным, замкнутым, далеким. -Благодарю Вас, господин,- спохватываясь, говорит она. –Но я все еще не понимаю… -Ты молода и глупа, и не понимаешь половины того, что делаешь . А уж остальных понимаешь еще меньше. - Голос Дэнетора смягчен темнотой, и сам он – темнота. Его тень протягивается от сапог почти до кровати . - Ну-ну, не нужно так сверкать глазами, ты меня не напугаешь. Упрямая, да? Нетерпеливая и гордая? – Тихий смешок.- Запреты таких только раззадоривают… Но отныне я буду говорить, а ты будешь слушать, иначе мы потеряем еще больше времени. Жесткие слова , смирись или уходи, но это вскользь оброненное "мы"... Морнэн думает- теперь меня снова решили поставить поближе к королю на шахматной доске. До тех пор, пока не нарушу еще какой-нибудь запрет. А потом все сначала, и каждый раз можно будет сгибать меня немножко больше, пока окончательно не сломаешь. А он - такой великодушный , будет снисходительно прощать ошибки других - но не свои собственные. Но если она откажется, назад дороги уже не будет, второй раз будет последним- и окончательным. И она смиряется. Да упадет тень твоя на меня. Упала на весь Гондор, пусть упадет и на меня. Наместник выжидающе молчит, но Морнэн не произносит ни слова, и он продолжает: - Эта лихорадка довольно сильна, но быстро проходит, если соблюдать все то, что скажет лекарь. - Она опасна? -Думаю, да,- отвечает Дэнетор, усмехаясь .- Ты до смерти напугала господина Индимира, когда ухватилась за его руку и умоляла спасти от каких-то чудовищ. Уверен, у него останутся синяки. - Господина Индимира? -Лекаря. -А кто…- она кидает взгляд на брошенную рубашку -Я. До того, как он пришел, конечно. Щеки начали предательски гореть. Кто еще видел, как ее рвало зеленой жижей прямо тут, в его покоях? Как он держал ее, почти голую, в одной рубашке. И в чьей рубашке! А она думала, что хуже уже быть не может. -Что ,- он усмехнулся-, неужели думаешь, кто-то во дворце еще не знает, что ты почти полгода ночевала в моей постели? Это не будет для них новостью. И не сделает ни мою, ни твою репутацию хуже, чем она есть… Так я повторю свой вопрос. Тебе легче? -Да, спасибо,- было и вправду почти хорошо. Так он знает про все эти разговоры у нее за спиной. Хотя- странно было бы , если бы не знал. Дэнетор присел на край кровати, убрал с лица влажные пряди, провел пальцами по ее лбу, стирая испарину. -Сегодня я не буду утомлять тебя разговорами. Спи. -Не хочу. Углы губ чуть изогнулись. -А чего хочешь? -Чего хочет дракон, укравший целую гору золота?- говорит Морнэн , и впервые за долгие недели слышит его негромкий смех. – Но вообще-то очень хочется пить. Он выходит на несколько минут и возвращается с дымящейся кружкой, полной чем-то темным и остро пахнущим. Смотрит, как она по глотку пьет отвар. Запах Морнэн уже знаком, это то жуткое пойло, от которого ей было так плохо несколько часов назад. Она вспоминает слова про то, что вторую часть нужно выпить вечером. -Сейчас уже вечер? -Ночь. Точнее, полночь. Ты спала почти половину суток. Она решается - и ныряет в омут с головой. - Почему ты так мягок со мной? Ты больше не сердишься? -Должен бы, но не могу. В памяти всплывают слова старой Руменны про его жену. -Ты жалеешь меня? Наместник усмехается: -И жалею тоже. Ну что ж, когда-то ты мечтала о жалости, считая, что это уже много для тебя. Но не теперь. Морнэн собирает всю свою смелость и говорит: -Одной жалости мне будет мало. Теперь он улыбается: -А ты жадна, Морнэн из Анориэна. Скажи, вот это похоже на жалость?- он наклоняется и целует ее , чуть касаясь сухих горячих губ. -Да,- отвечает Морнэн,- Очень похоже.Это милостыня просящему, лекарство больному и утешение отчаявшемуся , вот что это такое. - А вот это? Второй поцелуй уже не так целомудрен. Медленный, чтобы она могла отказаться, и глубокий , чтобы отказаться было совершенно невозможно; бережности в нем отмерено ровно столько же, сколько нетерпения. Морнэн растворяется в нем, сейчас они как две чаши, переливающиеся друг в друга, между которыми нет никаких преград. В этот момент не важно совершенно ничего- ни прошлое, ни будущее; есть только эти губы ,эти руки - и только. И этот поцелуй говорит яснее слов: отныне все будет по другому. Морнэн не понимает, но чувствует- прямо сейчас что-то изменяется, плавится, перетекает из старой привычной формы в новую -Нет,- шепчет она,- это уже не жалость. Это… -Спи же,- говорит Дэнетор, поднимаясь .- Все разговоры – завтра. Поверь, тебе еще надоест. Она закрывает глаза и, уже проваливаясь в сон, слышит: -Так чего же хочет дракон, укравший гору золота? И отвечает, совсем засыпая: -Это же детская загадка, все ее знают. Конечно, вторую такую же.