Тату на двоих

— Хен, мне правда очень жаль, — Чонгук, заплаканный, заикается, заламывая пальцы, — я, я сам не понимаю, что на меня нашло-о-о. Признание в том, что он изменщик выбило его самого из колеи, и все, о чем он думает, это то, как чувствует себя Тэхён. Ведь… ведь они любят… оба. Тэхён потерян, разбит, губы его дрожат, а глаза смотрят мимо. Он не зол, ему просто больно, больно так, что сердцебиение становится нечувствимым, а дом становится чужим, и человек, что перед ним, любимым, но чужим. Тэхён отнимает язык от нёба и не смотрит Чонгуку в глаза, по-прежнему смотрит в пустоту, сжимая ослабевшие ладони в кулаки. — Сколько? Сколько ты спишь с ним?

Сознание будто дрожит, распадаясь на кусочки, Чонгук буквально чувствует трещинки в реальном мире и мире подсознания.

— Д-два месяца. С начала лета. — Голос идет будто извне, дрожащий, заплаканный, чуть еле живой. Тэхён сидит рядом, на кухне, как всегда. Как обычно, на кухне пахнет вкусной едой. Чонгук как обычно в футболке и длинных носках. Как обычно на столе стоит вазочка с конфетами. Но только вот взгляд Тэхёна не по-обычному пуст, Чонгук не по-обычному чувствует вину. — Чтобы к завтрашнему утру тебя здесь не было. Тэхён поднимается, сглатывает и просто уходит с кухни, прихватывая пачку вишневых сигарет. На лоджии тепло, здесь два удобных кресла-мешка, но Киму похуй на удобство, он просто курит, развалившись в кресле, и смотрит на огни ночного Сеула. Хуево так, что нет сил не издать ни одного слова. Подавлен так, что будто грузовик проехался. Несколько раз. Вещи Чонгук и правда собирает. Даже все, чтобы не возвращаться. Забирает даже собственные рисунки, вставленные в рамочки, но только скорее чтобы Тэхёну не было так больно.

Сердце неожиданно прихватывает, а в ушах звенит, Чонгук опирается ладонями и прикроватную тумбу, что опустошал и тяжело дышит.

Он убирает свои любимые сладости в шкаф, прячет глубоко в нем же все парные кружки. Только вот когда он стоит с чемоданом у входной двери, понимает, насколько все х у е в о. Другого слова и не подобрать. Через мгновенье Чонгук вешается на шею Тэхёну. — Ты не сможешь простить меня, да?.. — голос охрип, а Чонгук и не ждет ответа. — Ты трахался с другим, после возвращался домой и смотрел мне в глаза, говорил, что любишь, — Тэхён морщится, докуривая уже вторую. — Ты думал, что я тебе прощу это? Я… блять, Чонгук, я старался для тебя, я купил билеты, чтобы свозить тебя к морю, но в твоем рюкзаке всегда лежала ебаная кредитка, на которой денег хватит всю Корею свозить на другой конец света… — Ким скалится, тянется за третьей сигаретой и жмурит глаза, все еще пытаясь быть сильным. — Не кури много, — слезы непроизвольно катятся по щекам. — Прошу, не убивайся из-за меня. Я… Я люблю тебя. Прощай?

Вопрос риторический, исход — катастрофический. Чувства настоящие, Оба вновь курящие.

— И куда ты? К нему? — Нет. Я не буду жить с тем, кого не люблю. И он меня не любит, хён. Не любит… Повисает тишина.

Повисает тишина, но в голове у Чонгука нещадно все горит, отдаются эхом мысли, больно отбиваясь от черепной коробки изнутри.

— Не волнуйся, к Чимину я не пойду. — Чонгук, нахуя ты тогда спал с ним? Объясни?! Тэ, какого хуя, приобнимает Чона за поясницу? Привычка или любовь, что сильнее гордости, но не сильнее боли?.. — Я не знаю. Неожиданно захотелось прожечь свою жизнь. Он один, больше я ни с кем не… спал. Ни разу. Касания Тэхёна делают лишь больнее. — Отпусти, прошу. Не касайся, знаю, нам обоим больно. — Прожёг жизнь, придурок? — с горечью шепчет Тэхён, бросая сигарету и прижимая Чонгука к своей груди. Отвергать он не сможет, как и принять, но отпустить… любимого, что отдавался два месяца другому… — Прожёг? — Прожег, — он судорожно дышит, вновь роняя слезы, и шепчет тихое и полное боли признание в раскаянии, — дыру в своем сердце. Чонгук сам отходит от Тэхёна, шумно оставляя ключи от квартиры на кухонной тумбе. Через минуту слышится хлопок дверью. Тэхён вскакивает с кресла и догоняет Чонгука на втором этаже между пролетами. — Я не могу так, — бросает он, проглатывая ком в горле. — Идем домой. Чонгук падает на колени, прямо на пол и начинает громко рыдать в ладони. Сил нет ни на что. Чемодан откатывается в сторону, а Чон закидывает голову назад и начинает бить себя по ногам со всей, что у него есть силой. Больше ничего не хочется. Тэхёну сердце щемит, пока он тащит обмякшую рыдающую тушку домой. Он абсолютно не знает что делать, когда сажает мальчика к себе на колени и гладит, пока тот не засыпает на руках от обессилия и слез. Чонгук не перестает плакать ни на секунду, а потом его накрывает такая чертовски сильная вселенская грусть, что он не знает, куда себя девать от этого всего. Он словно в реальности ощущает все это — боль, вину и желание умереть. Ему больно. Больно, и он тихо поскуливает в руках Тэхёна, чувствуя, что эти дни голодания на него плохо повлияли. Вонхо говорил, что Чонгук толстый. Мешки под глазами становятся почти ощутимыми физически, веки тянет, и Чон, затихая, медленно опускается в тяжелую полудрему. Все ли так плохо? Тэхён перекладывает Чонгука в постель, убаюкивает, поглаживая по голове, и смотрит в стену пустым взглядом. Видимо, он совсем ебанутый, если вернул предателя к себе под крылышко, вернул и не хочет его выгонять… Совсем ебанутый, но Чонгук же ребенок… глупый, очень глупый, даже тупой ребенок. Это хуевое оправдание, потому что к семнадцати годам уже можно понять, что изменять — это предательство, это ужасно. Тэхён курит прямо в комнате, выдыхая вишневый дым в потолок, и просто думает. Нет, простить измену он вряд ли сможет, а вот постараться забыть… Блять, ну не может он так. Ким любит Чона слепо, сильно… Чон проваливается в тревожный сон, пришедший после такой же трепетной полудремы. Тепло их постели укутывает, но не греет. Касаний в кровати нет, больше нет, и самое страшное, что это может длится вечность. Тэхёну противно касаться его? Морфей подлавливает Чонгука на его страхах, пугая злым Тэхёном. Пугая выброшенными на лестничную площадку вещами и матом, посылающим далеко и навсегда. Вонхо предстает в его сне как тот, что подобрал, заточил в клетку и использовал, как вещь. Сердце колотится настолько сильно и быстро, что Чон просыпается от тупой боли в груди, на выдохе, резко рванув торсом. Дышит судорожно, воздуха катастрофически не хватает, он открывает и закрывает рот, как рыба, попавшая на сушу, глотает ртом воздух. Тэхёна рядом нет. За окном поздняя ночь, а в комнате накурено вишневыми сигаретами. Чонгук отчаяно хочет вернуться на два месяца назад и не совершать ошибки. Тэхён сначала слонялся из кухни в зал, из зала в комнату, из комнаты на лоджию, с лоджии в подъезд, а потом заебался и ушел в гостиную, упав на диван. Ни спать, ни есть, дышать не хочется… Ничего не хочется. А находиться в одной комнате с Чонгуком нет никакого желания. Противно… Желание вернуться в прошлое возрастает настолько, что в какой-то момент становится желанием просто не быть. Не быть и все. Из спальни есть проход в ванную, а в ванной есть лезвие… Стараясь не шуметь, Чонгук буквально сползает с кровати, тихо ступая босыми ногами по холодному полу. Перед глазами все плывет, его чуть пошатывает. Когда он последний раз ел?

Сейчас все закончится.

Нет, не закончится. У Тэхёна как-то слух обострился вследствие последних событий, потому он тут же идет за Чонгуком и в последний момент отбирает лезвие. В глазах застывает ужас, а сердце обливается кровью. Нет, он не хочет терять своего мальчика, пусть и предателя. — Ты… совсем ошалел? Чонгук молчит. Он молчит, а в голосе Тэхёна отчетливо слышит коктейль из боли, любви и отвращения. Отчаяния, стараданий и… надежды? Выпирающие от недоедания лопатки больно тычутся о бортик ванной, пальцы дрожат. Отвечать он и не собирается, потому что… потому что слов то и нет. Какие могут быть слова в такие моменты? «Прости, я не хотел.»? Он же хотел. «Спасибо, что спас.»? Нет. Чонгук не благодарен, лучше бы он умер. Поэтому Чонгук молчит. Тэхён садится на бортик ванной, чуть раздвигает ноги и обнимает стоящего Чонгука, притягивая к себе. — Чонгуки, почему ты такой тупой? — выдыхает Ким куда-то в грудную клетку подростка. — Чем я заслужил это? М?.. Молчать — все, что он может. Даже не так. Молчать и плакать, что он в принципе и делает, прижимаясь к Тэхёну, пока может. Потому что понимает, что скоро, очень скоро ему самому будет противно от себя.

***

Словно провалы в памяти, Чонгук не помнит, как засыпает. В подкорке откладывается лишь холодный пот, липкое чувство страха и резкое пробуждение на выдохе. То, как Тэхён отсчитывает капли снотворного, протягивая младшему стакан с разбавленными в воде горькими каплями лекарства. Воспоминания отрывочны, словно Чонгук наглотался таблеток. Говорят, люди могут сходить с ума от горя, даже если так не говорят — Чонгук уже, кажется, сошел. От горя и вины, что гложит каждый раз, когда он видит Тэхёна. Каждый раз он просыпается и становится все хуже — либо ему, либо появляется кто-то или что-то. Но самое страшное, когда: — Где этот паршивец? — входную дверь с силой открывают, она громко бьется о стену железной ручкой. Мистер Чон, весь, почему-то, в крови вваливается в спальню и смотрит на только что проснувшегося Чонгука исподлобья, облизывая часто губы. Мальчику ничего не остается кроме того, что просто закричать и вновь провалиться в сон… Голова тяжелеет, веки словно чугунные, оттягиваются вниз, а Чонгук снова просыпается словно через мгновенье…

***

Тэхён дрожащими руками поправляет пуховое одеяло, что принес из дома. Палату для Чонгука Ким выбрал одиночную, просторную и с телевизором, хотя, в нем не было никакой необходимости: Чонгук пролежал в коме уже месяц, не приходя в чувство. Тэхён и Чимин по очереди дежурят, остаются с Чонгуком на ночь и лелеют надежду, что он поправится. Врачи говорят, что стадия комы тяжелая, и, судя по всему, мальчик испытывает что-то отнюдь нехорошее, потому что датчики, подключённые к его телу, иногда резко подскакивают, а пульс у Чона увеличивается до страшного… — Я переживаю за него. И виню в этом исключительно себя, — шепчет Тэхён стоящему над ним Чимину, поглаживая нежную щечку Чонгука. — Я должен был забрать его, а не отправлять домой на такси… — Ему что-то очень плохое снится, наверное… — Это все моя вина… — Тэ, нет, — Чим выдыхает, присаживаясь напротив брата. — Он поправится, я верю в это. И все будет хорошо.

***

Все это… Было нереально? Подсознание человека может творить невероятные вещи. Только вот… Ким Вонхо и правда был и сейчас есть, но только вот это таксист Ким Вонхо, у которого чересчур пафосные визитки. — Нет, ничего, хён. Я правда могу сам… Ага. Нет, я не обижен, ты на работе… И я тебя люблю. Ой, все, такси подъехало. Ким Вонхо был не просто таксистом, так еще и плохим плохим водителем. А плохие водители имеют свойство порождать аварии в самой гуще потока машин вечером в центре столицы Сеула. Теперь центр для Чонгука что-то страшное и непристойное. Последнее, что он помнит из реального это громкое чертыхание таксиста и многократные сигналы машин, боль в затылке.

Имя: Чон Чонгук. Возраст: семнадцать полных лет. Отделение: реанимация. Диагноз: неврологическая кома третьей степени.

Именно это написано на двери в палату Чонгука. И черт бы побрал того кто вовремя не сменил шины. Того, кто ехал слишком быстро за такси и того, кто был за рулем. Побрать то побрал, но вот Чонгуку это не поможет. Уже ничего не поможет… Нет, они обещали себе, что будут оптимистами. Любящий парень и любящий друг никогда не смогут принять то, что ничего не поделать. Тэхён обещал себе не плакать, а Чимин… А Чимин знает Чонгука с первого класса, Чимин помнит каждую черту Чонгука, Чимину всего семнадцать, и терять друга он просто не готов.

***

— Хён? Аппарат запищал, оповещая, что пациент в сознании, и Чонгук вновь просыпается. Но не резко, а плавно, как обычный человек. Просыпается, а не вскакивает. Только вот не понимает, где он, все, что ему здесь знакомо, это маленький плюшевый дельфин Чимина, с которым он спит и наверняка просто забыл здесь, а еще Тэхён-хён, дремлющий в кресле тут же.

А здесь и тут же — это где?