Как я встретил своего симбиота

      А вот просыпаться от собственных стонов Эдди было в новинку.              Опять один из тех снов, в которых хочется задержаться подольше, поверить в них, позвать по имени, ощутить прикосновение и успеть дотронуться до горячей смоляной шкуры… настоящий кошмар, потому что сделать это никогда не удается, в последний момент сон растворяется и ускользает, оставляя только жажду и сожаления.              Изнывая от желания, Эдди снова протяжно и жалобно застонал, окончательно осознавая, что издает эти звуки в реальности. Он с трудом разлепил глаза и уставился в стену, тщетно соображая, где находится, сколько времени и какой сейчас год. Низ живота буквально ломило от болезненного возбуждения, и это зверски мешало сосредоточиться.              Сипло вдохнув, Эдди уже собирался справиться с этим привычным способом, но двинувшуюся вниз руку перехватило черное щупальце, крепко прижимая к постели.              — Веном, что ты д… — с трудом поборов сдавивший грудь ужас, прохрипел Эдди. Но в этот момент стало ясно, откуда взялось сводящее с ума возбуждение — по головке члена садистски медленно прошлось что-то теплое и гладкое, и Эдди не нужно было опускать глаза, чтобы понять, что это.              Но он все равно опустил и увидел, что одеяло уже откинуто до самых колен, боксеры стянуты, а собравшееся на обнаженных бедрах сплетение щупалец и плоти по-хозяйски уверенно оглаживает колом стоящий член, растирая собирающуюся на головке смазку.              — Веном… — Эдди честно попытался еще раз воззвать к его совести, но тело подвело, и он жалобно заскулил, едва от члена послушно отодвинулись даже самые крохотные щупики.              — Ты что-то хотел сказать? — с любопытством спросил Веном, но Эдди с удивлением и даже торжеством понял, что ощущает в его голосе ту же муку, пусть и тщательно скрытую — или же не до конца понятую.              Одно тело, одни чувства. Одни желания на двоих.              Эдди ощущал что-то еще — не движения Венома, не его голос, но во всем теле словно поселилась воплощенная похоть, а не симбиот, и неотвратимо топила его в себе, не позволяя возбуждению уменьшиться даже на мгновение. Может, Эдди давно уже потерял бы сознание, окажись он в таком состоянии один, но с ним был Веном. И Веном же являлся причиной происходящего.              Собственное сознание продолжало бунтовать, а Веном стянул уже обе его руки, и Эдди оставалось только хватать ртом воздух, пытаясь справиться с потоком противоречивых эмоций, где ужас и ненависть к себе густо смешивались с похотью, полностью парализуя тело.              То, что делал Веном, определенно не было приемлемым, если в их случае вообще можно говорить хоть о какой-то приемлемости. Черные щупальца, маячащие между разведенных бедер, обязаны казаться Эдди отвратительными и чуждыми, не имеющими никакого отношения к сексу. Плюс, Веном нарушал их общие правила, вторгался на запретную территорию, то есть делал именно то, чего Эдди панически боялся.              Но не сейчас. Только не теперь, когда от малейшей мысли о продолжении ласки до боли подводило низ живота, а член пульсирующе подрагивал, задевая гиперчувствительной головкой дорожку волос ниже пупка. Бороться с самим собой и отключающим разум желанием было почти невозможно, но Эдди старался, из последних сил пытаясь не допустить мысль о том, что он…              …хочет его. Господи, как же сильно он хочет, чтобы Веном не ушел, чтобы сделал это с ним, разделил не только срывающее последние тормоза желание, но и разрядку. Чтобы принял Эдди до конца, вместе с этими беспомощными стонами и безумными фантазиями, которым нет места в мозгу нормального человека, но кому нужна нормальность, когда есть Веном?              — Если ты скажешь, я не буду продолжать, — голос в голове хрипит сильнее обычного, вкрадчивый… неровный и словно надтреснутый сейчас. И Эдди не может не думать о Веноме; не думать, что скованный в нем и им Веном чувствует то же самое, хочет того же, хочет его…              — Продолжай, — захлебнувшись собственной похотью, Эдди почти зарычал, но умоляющие нотки выдали его с потрохами. Стоило произнести это вслух, и где-то глубоко внутри, куда еще не добралось выжигающее возбуждение, словно оборвалась до боли натянутая струна, отпуская и позволяя дышать свободнее.              Впрочем, Веном и так все знал, с самого начала. Он ведь в его голове, в его теле, где угодно, а теперь еще и на члене. Просто он, как и Эдди, пытался сохранить хотя бы видимость выбора для них обоих.              Едва щупальце туго обхватило член, из головы тут же вышибло остатки связных мыслей, и Эдди застонал в голос, уже не стесняясь, дернулся так, что затрещало стягивающее бедра белье. Веном полностью скрыл член собой, оплел от самой мошонки до головки и теперь ритмично сжимал ствол, сокращаясь вокруг него. Сначала нечеловечески гладкая плоть скользила по смазке мучительно медленно, и Эдди почти готов был умолять прекратить издеваться, но Веном тоже не отличался терпением. Хватка щупалец стала еще плотнее, и первое же движение по всему стволу заставило Эдди с криком выгнуться на постели, не справившись с остротой ощущений.              Веном отзывался на каждый отголосок мысли, каждую дрожь и жалобный всхлип, безжалостно повторяя те прикосновения, которые вызывали самый яркий отклик. Эдди неплохо знал свое тело, но то, что творил Веном, невозможно было повторить ни самому, ни с кем-то другим, и дело не только в бесконечном множестве конечностей, а в совершенном понимании. Эдди еще не успевал осознать, что волнообразное движение вокруг головки взрывается в голове небольшим фейерверком, как Веном уже делал то же самое еще раз, а потом задерживался у основания члена и выглаживал такие чувствительные точки, что под закрытыми веками проносились даже не звезды, а целые галактики.              Эдди неведомым чувством считывал его желание, жадность, стремление к недоступным прежде ощущениям и усилению их до запредельных значений. Веном вливался в каждую клетку тела, теряя контроль, и краем глаза Эдди мог видеть, как чернота прорастает то на плечах, то на груди или ногах, и эта частичная трансформация окончательно сводила с ума и одновременно помогала остаться собой.              Отдельные щупальца бесцеремонно шарили по телу Эдди, сплетаясь в крупные и снова расползаясь на множество мелких. Они гладили бедра и живот, не останавливаясь ни на мгновение, успевая быть сразу везде и доводя Эдди до исступленного скулежа то легкими, едва ощутимыми прикосновениями, то грубой хваткой, не позволяющей двинуться.              Эдди горел; они горели, извиваясь на постели и подаваясь навстречу их же прикосновениям. Не было времени и возможности даже толком изучить, понять происходящее: все движения оказывались правильными, именно там, где нужно и когда нужно, с каждой секундой неотвратимо приближая разрядку. Они не могли даже стонать — скорее, хрипло выли, содрогаясь всем телом и полностью теряя контроль.              За несколько мгновений до того, как напряжение стало окончательно невыносимым, в мозгу ярко вспыхнул давний образ, и Эдди знал, что Веном тоже это увидел. Через секунду между приоткрытых губ толкнулся мокрый горячий язык, заполняя рот, и Эдди просто не мог не обхватить его губами, чувствуя рядом бритвенно острые зубы.              Они забились в оргазме сразу же, словно ослепнув от яркой вспышки в мозгу, выгибаясь, перетекая друг в друга и переплетаясь всеми конечностями. Самый пик продлился почти мучительно долго, оглушая, заставляя вплавляться друг в друга в поисках опоры и окончательно терять себя в ощущениях и эмоциях. Сейчас были только они, и никого больше.              Только спустя горячую черную вечность успокоив сошедшее с ума тело, Эдди ощутил, что Веном по-прежнему держит его руки. Тот, видимо, тоже это понял и отпустил, бережно оглаживая тут же краснеющие следы на запястьях. Эдди безвольно распластался на постели, чувствуя, как в теле то и дело подрагивает какой-нибудь мускул. Он с опаской ждал прихода сожалений, стыда, ненависти к себе за произошедшее, но вымотанный опустошающим оргазмом разум, кажется, сам превратился в аморфную массу, неспособную до конца осознать случившееся.              — Мне ведь не обязательно что-то говорить? — прошептал Эдди, с трудом шевеля губами. Сердце все еще глухо билось где-то в горле, не давая передышки, ни на мгновение не позволяя забыть…              Вместо ответа Веном потерся лбом о его щеку и вдруг улегся на груди, прикрыв глаза до узких щелочек.              — Не обязательно, Эдди.              Веном все знал из его головы, а, значит, ему известно, что так хорошо Эдди не было еще никогда. И что теперь Эдди стыдился своих сомнений и страха, стыдился всего, чем мог обидеть Венома. А еще Эдди был безумно, эйфорически счастлив, и в ответ на это Веном впервые по-звериному громко заурчал, так, что Эдди ощутил исходящую от него вибрацию.              Сердце неохотно успокаивалось и возвращалось на место, но шевелиться все еще не было ни сил, ни повода. Эдди закрыл глаза, погружаясь в зыбкую полудрему, полную отголосков и бледных образов, которые ни в какую не хотелось отпускать. Эдди не мог загадывать, просить, да даже думать о том, что произошедшее могло бы стать не единственным разом.              Они могут повторить это.              От этой мысли позвоночник прошила обжигающая дрожь, Веном на груди беспокойно заворочался и словно бы недовольно дернул углом пасти. Эдди среагировал быстрее, чем понял, и теперь с удивлением смотрел на свою руку, осторожно поглаживающую Венома по голове.              Становилось спокойнее, легче. Лучше, чем когда бы то ни было. Откуда бы это ни взялось, Эдди ни секунды не намерен сожалеть или оправдываться перед собой же.              Им не хотелось обсуждать случившееся сейчас. Гораздо лучше было снова уснуть, восстанавливаясь и давая себе время привыкнуть. Так проще, а главное — именно так им хотелось, а это, в конечном итоге, оставалось главным доводом для всего.