Песня Дракона и Волка

Журчание вод Красного Трезубца и Камнегонки обычно успокаивало Хостера Талли, выросшего в этом замке, но в данный момент он был слишком напряжен, чтобы прислушиваться к реке. Ворон Эдмара прилетел в Риверран сразу после скандального ворона Лизы — та написала впервые с того момента, как они в последний раз виделись. Новости лорда Риверрана не обрадовали. Честно говоря, он в очередной раз убедился, что его старшая дочь оказалась самой разумной из его троих детей. Он постучал пальцами по столу, вновь перечитывая строчки писем. Лиза писала в своей излюбленной истеричной манере, перепрыгивая с мысли на мысль, и весь текст изобиловал словами «выскочка», «проклятые дорнийцы», «безмозглый дурак» и в таком духе. Если бы Миниса была жива, чтобы увидеть, во что превратилась их дочь, её бы хватил удар от горя. Впрочем, если бы его леди-жена выжила, то вряд ли Лиза выросла такой. Эдмур, с другой стороны, как печально отметил лорд Талли, так ничему и не научился. Его наследник всегда гонялся за женскими юбками, но то были служанки или крестьянки, которые часто сами с удовольствием раздвигали ноги перед будущим грандлордом Речных земель. Хостер пытался вбить в единственного сына немного смысла, но тот упрямо не слушал и теперь все-таки совершил ошибку. Спать с дочерью принца Дорна! Чем думал его непутёвый наследник?! Лорд Риверрана не был настолько глуп, чтобы думать, что Эдмур забрал девичество у дорнийской принцессы. Самое южное королевство из всех славилось своими свободными нравами, и его наследница, несомненно, была такой же, как и все остальные дорнийцы за редким исключением. Но это не помешало бы ей сделать вид, что его сын лишил её девственности, что стало бы глубоким оскорблением для Великого Дома, особенно такого амбициозного и гордого, как Мартеллы. Единственное, что мог бы сделать в такой ситуации Эдмур, — жениться на принцессе Арианне. Лорд Талли потянулся к кубку и сделал небольшой глоток вина. Оно кисловатым букетом осталось у него на языке, и Хостер поморщился. Дорнийское. Последние несколько дней Дорн преследовал его везде. Брачный союз между двумя Великими Домами был бы очень выгоден, но у лорда Риверрана уже были свои планы на Эдмура. После Восстания Роберта Баратеона Речные Земли оказались раздробленными. Часть лордов поддержала Таргариенов, другая последовала за своим сюзереном. Сам Хостер тогда оказался в двойственном положении: поддержать Таргариенов, верными вассалами которых были Уэнты — семья, с которой Талли были связаны кровными узами через Минису, или поддержать Старков, Арренов и Баратеонов. Иногда лорд Талли задумывался насчёт правильности своих действий, но замковый мейстер настаивал, что от союза с Долиной и Севером они выиграли больше, чем в том случае, если бы поддержали Драконов. Так или иначе, но пока Хостер организовал браки с лордом Севера и лордом Долины для своих дочерей, сильно укрепив положение Речных земель в целом, но не в частности. Именно поэтому лорд Риверрана планировал организовать свадьбу единственного сына с кем-нибудь из дочерей своих вассалов. Он подумывал о Фреях, потому что, какое бы отвращение он лично не питал к старику Уолдеру, но тот, благодаря своему многочисленному потомству, сумел назаключать союзов с большим количеством речных лордов, в том числе и мятежных. Если бы Эдмур женился на одной из девиц Фреев, то под контролем Талли вновь оказалась большая часть Речных земель, в том числе и Переправа. Но теперь, знал Хостер Талли, этим планам не суждено было осуществиться. Эдмуру придётся жениться на Арианне Мартелл, что означает союз с опальным после Восстания Дорном. Никто не говорил об этом вслух, но все знали, что Мартеллы до сих пор поддерживали Таргариенов, и лорду Риверрана совсем не нравилась перспектива впасть в немилость короля и Двора. Особенно когда появились новости о Визерисе Таргариене. Если Дорн, связанный кровными узами с Талли, поддержит последнего сына Безумного Короля, то и Речные земли окажутся втянутыми в войну. Опять. И с ещё более трудным выбором сторон. Ни Джон Аррен, ни Эддард Старк не выступят на стороне Таргариена, и выбор придётся сделать. Семья, долг, честь. Девиз собственного дома издевательски прозвучал голосами разных людей в голове Хостера. Его лорд-отец, человек суровый и необщительный, говорил это постоянно, неодобрительно глядя на свою же собственную сестру, скорее статую, чем живого человека. Бринден, младший брат, упорно не желал понимать, что означают слова «долг своей семье», но всегда повторял их девиз, замечая, что он живет по чести и долгу. Миниса, его леди-жена, говорила это их дочерям, рассказывая истории о прошлом дома Талли, на что мейстер неодобрительно ворчал. Кейтлин, кошечка-Кэт, старшая дочь, единственная, кто всегда слушал и внимал, никогда не спорил, шептала три заклятых слова после смерти матери, взвалив на свои хрупкие детские плечи обязанности леди Риверрана. Лиза, его стыд и глубокий позор, выкрикивавшая эти слова, которые она сама же и отринула, пока он стоял там, ожидая пока она выпьет лунный чай. Эдмур, единственный выживший и любимый сын, но иногда совершенно не осознававший последствия своих действий, оправдывался этими словами в последнем письме. Лорд Талли вздохнул. Что бы сказала Миниса их сыну, если бы сейчас оказалась здесь? Простила бы? Хостер думал, что да. Она бы и Лизу простила, когда та опозорила себя связью с этим поганым мальчишкой, сыном давнего друга, которого лорд Риверррана взял воспитанником. Петир Бейлиш был совсем не похож на своего отца, и Хостер был в ярости, когда узнал, что мальчишка не только посмел биться за честь Кейтилин с Брандоном Старком, но позже и соблазнить Лизу, простодушную и добрую девочку, испортив её. Кэт, может, и не была бы счастлива со старшим сыном Рикарда Старка, но ей в браке, судя по частым письмам, повезло, но Лиза… Если бы она не обесчестила себя, то после войны он все же выдал бы её замуж за избавившегося от белого плаща Джейме Ланнистера согласно изначальному договору со Старым Львом. Младшей дочери было бы спокойно в Кастерли Рок, в этом Хостер Талли был уверен. Каким бы хорошим человеком не был Джон Аррен, его давний друг, из жалости взявший в жены Лизу, чтобы скрепить союз, этот брак разрушил его младшую дочь, судя по тому, что слышал из столицы лорд Риверрана. — Лорд Талли, — послышался за дверью голос слуги, Пола, и Хостер встрепенулся. Дверь распахнулась, и слуга появился в треугольном солярии, немедленно поклонившись. — Прилетел ворон. С оттиском солнца на оранжевом воске. Вы сказали немедленно принести такое письмо. Мейстера в башне не было, когда я пришёл туда. — Спасибо, Пол, — поблагодарил слугу лорд Риверрана, отсылая его кивком головы сразу после того, как послание с печатью Мартеллов оказалось на его столе. Его головная боль в этот момент усилилась. Хостер сломал печать, погружаясь в чтение письма, и когда он закончил, ему захотелось выругаться. Он, разумеется, знал, что послание от Мартеллов не заставит себя долго ждать, но надеялся, что времени у него будет больше. Однако писал ему вовсе не Доран Мартелл, правящий принц Дорна, а принц Оберин, Красный Змей, находившийся в столице от имени брата и от его же имени предлагавший не только помолвку, но и скорую свадьбу в Риверране, чтобы, как выразился дорнийский принц «не разлучать два любящих сердца надолго». Лорд Талли фыркнул, прочитав эту строчку. Оберину Мартеллу стихи бы писать, а не с копьём и ядами по Вольным городам путешествовать. Выбора у Хостера Талли не было. Ему его просто не оставили. Он не мог отказаться от такого предложения- это было бы оскорблением дома Мартеллов и всего Дорна. Так что он, ругая про себя непутевого сына и хитрых дорнийцев, таких же ядовитых, как те змеи, что жили в тех же бесплодных пустынях, взялся за перо и пергамент. «Принц Оберин, Для меня будет честью вскоре назвать принцессу Арианну своей дочерью и соединить наши дома в браке моего сына и вашей племянницы. Я ожидаю вашего скорого прибытия. Лорд Хостер из дома Талли, лорд Риверрана и грандлорд Речных земель». Лорд Талли перечитал письмо, скользя внимательным взглядом по буквам. Оно настолько сквозило ложью, что Хостеру стало интересно, почувствует ли это принц Оберин, когда его получит. Впрочем, это было неважно. Он сложил письмо, вылил немного подтопленного синего воска на пергамент и поставил печать с прыгающей по волнам форелью. В этот момент лорд Риверрана остро ощутил, что дороги назад не было.

***

Солнце уже клонилось к закату, заставляя небо и воды реки пылать огнём, исчезавшим в розово-лиловых оттенках. На востоке уже темнел край горизонта, возвещая скорую ночь, и первый странник, наконец, появился на небе, когда лорд Дейн стоял в небольшой септе Старфолла. Огонь величаво перетанцевал с одной свечи на другую, и Отец в своей золотой короне с драгоценными камнями сурово взглянул на него, пока Аллин ставил свечу на алтарь. Пламя блеснуло в голубых сапфирах-глазах одного из ликов Семерых, и лорд Старфолла отступил назад, склоняя голову и молча молясь о справедливости и правосудии. Отец был судьей всем людям, он властвовал в золотых чертогах семи Небес, вершил судьбы, даровал, миловал, отнимал и забирал. Его воля определяла порядок в чертогах Богов. Лорд Дейн прикрыл глаза и попросил у Отца справедливого суда для всех тех, кто погиб или пал в жестоких играх игроков в престолы, как многие дорнийцы в Восстании Роберта Баратеона. Матерь стояла рядом с Отцом, прижимая к себе новорожденное дитя, и в её глазах-изумрудах пламя плясало мягко, оживляя холодные каменные черты. Матери молились дети, жены, сестры и матери, ведь она покровительствовала тем, кто был примерным семьянином, кто защищал свою семью, своих детей. Зажигая свечу, Аллин помолился о дочерях сестры и собственном сыне, Эдрике, который был совсем мальчишкой вдалеке от родного дома. Кузнец держал в руках молот и с веселым прищуром смотрел на тех, кто ставил ему свечи. Глаза из рубина напоминали огонь в печах мастеров по кузнечному делу, в печах пекарей и поваров. Труд, сила и здоровье, вот, за что молились Кузнецу, и лорд Старфолла поставил свечу и на его алтарь, попросив лишь немного здоровья — для себя. Чтобы он прожил достаточно, чтобы осуществить все задуманное, необходимое, то, что должно быть сделано. Воин был Богом его младшего брата. Такой же высокий, крепко сложенный, с такими пурпурными глазами — фиолетовыми сапфирами, он стоял, расправив широкие плечи, покрытые каменными латами, смотря куда-то вперёд и сжимая в руках меч. Воину молились рыцари и солдаты, ему пели песни перед боем или после, в жару победного пира. Лорд Дейн не был воином по своей сути, но он поставил зажженную свечу у его ног и помолился за брата. Прекраснее Девы с её длинными локонами, лёгким платьем и глазами-аметистами были лишь его две сестры, Эшара и Аллирия. Но Эшара много лет не молилась Деве, потому что давно не была юной девочкой, мечтавшей о любви, но Аллирия ею все ещё оставалась, и Аллин попросил у лика самого прекрасного из Семерых благословения младшей из его сестёр. Как Воин был Богом Эртура, так Старица был Богом самого лорда Старфолла. С самого детства Аллин больше любил книги, чем мечи, и поэтому молился он чаще Старице, чем кому-либо другому из Семи Богов, но сейчас он взглянул в перламутровые глаза самого мудрого из Семерых, поставил на алтарь свечу и попросил осветить путь его другой сестры, Эшары, которая вновь играла с огнём, отправляясь на Север. Лик Неводомого был скрыт тёмным плащом, и лишь глаза-звезды получеловека-полузверя, не мужчины и не женщины, но обоих вместе, были видны в сиянии свечей у алтарей других Богов. Алтарь Бога, управлявшего семью Преисподниями, был пуст — Неведомому песен не поют, а его лик — лик смерти, но лорд Дейн зажег последнюю из семи свечей и поставил её у подножия статуи, заглянув самой Смерти в лицо, в её внезапно показавшиеся синими, ледяными глаза. Огонь на мгновение словно застыл, угасая, но лорд Старфолла лишь склонил голову перед Неведомым. Ему было за кого помолиться и этому лику: за лорда-отца, погибшего от удара, за леди-мать, умершую через год после рождения Аллирии, за свою собственную леди-жену, которая, как и многие женщины, отошла в другой мир мучительными родами. Мысли о ней не оставляли его последние несколько лун, с тех пор, как уехали на турнир все, оставляя лишь его одного в фамильной твердыне. В последний раз так пусто здесь было лишь в Восстание, да и тогда рядом была младшая из его сестёр. Теперь же, в одиночестве, его все чаще навещала погибшая супруга, будто зовя за собой. Аллин взглянул в глаза Неведомому ещё раз и вышел из септы, не в силах больше смотреть на лики Семерых. В Дорне вере в Семерых обучали, как и в остальных Королевствах, септы и септоны, но устоявшиеся дорнийские традиции, особенно те, что были принесены Нимерией и её Ройнарами, позволяли не следовать всем заветам так, как это делали полностью Андальские дома. Аллин в Богов верил, но в септе не был до этого дня с тех самых пор, когда умерла его леди-жена. Он не мог даже смотреть на эти статуи, на Отца, Кузнеца, Воина, Матерь, Деву, Старицу и Неведомого, имена которых он называл, стоя в этой самой септе, пока септон обвивал их с тогда ещё будущей супругой руки белым куском шелка. «Отец судит по справедливости, — говорил ему септон Шаиль, седой старец, служивший Дейнам много лет, когда нынешний лорд Старфолла был ребёнком, — Матерь оберегает женщин и детей, Кузнец покровительствует крестьян и различных умельцев, Воину молятся рыцари, Деве — влюблённые, Старица освещает путь тем, кто ищет знаний, но Неведомому песен не поют, Аллин. Он забирает всех нас, когда приходит наш час». Но как могли Боги забирать жизни невинных женщин и детей? Лорд Дейн был уверен, что старый септон сказал бы на это что-то вроде: «Теперь они пируют в золотых чертогах Отца Небесного. В лучшем мире, чем мы». Аллину было мало призрачных слов надежды и утешения. Один его хороший знакомый однажды сказал, что за порогом смерти нет ни суда, ни золотых чертогов Семи Небес, ни Семи Преисподних. «Там есть лишь то, что мы так страстно желаем, то, чего страшимся, и то, что не успели узнать при жизни. Нет Богов, кроме людей, но есть магия, которая питает наш мир. И она ждёт своего часа. Не спешите туда, лорд Дейн, не спешите узнать, что же там, за гранью. Вы будете разочарованы, что посмертный мир не отличается от мира смертных», — вспомнится ему глубокий голос с металлическими нотками, принадлежавший человеку, которому лорд Старфолла присягнул на верность много лет назад, после Восстания, после ужасной бури, что налетела на Вестерос с Востока, в тот момент, когда столько разных людей собралось здесь, в чертогах древнего замка Дейнов, построенного на месте упавшей звезды, из сердца которой выковали Рассвет, получивший своё имя от первого Меча Зари, великого героя, пожертвовавшего самым дорогим, что у него было, чтобы лучи солнца вновь коснулись замёрзших земель Вестероса. В глазах у него горели фиолетовые сапфиры, передавшиеся его потомкам, наградив Дейнов невероятным пурпурным цветом глаз, которым, кроме них, могли похвастаться лишь валирийцы, а Рассвет — меч из драконьей стали, закаленный в горячей алой крови и в пламени первых огнедышащих драконов, стал передаваться достойнейшему из рода. Собственный солярий показался лорду Старфолла темным и мрачным, больше похожим на кладовую у кухни, где не было окон и всегда было достаточно прохладно. Он медленно подошёл к столу, садясь на собственный стул и придвинул к себе нераспечатанные послания с различными гербами, после чего зажег ещё несколько свеч и сломал печать на первом из них, быстро вчитываясь в мелкий почерк Эшары. Сестра сообщала о последних новостях из столицы и, судя по её словам, в волосы Эртура, если бы он их не красил, уже закралась бы первая седина. Аллин печально улыбнулся — младший брат мог быть отважным воином, Мечом Зари, Королевским гвардейцем, но лорд Дейн знал, что брат видел слишком много ужасного и страшного за свои годы. Когда они виделись в последний раз, пятнадцать лет назад, Эртур с неохотой говорил обо всех ужасах, что творил Эйрис Таргариен в Красном замке, и даже Аллин с его хладнокровием в некоторые моменты испытывал неприятную дрожь в теле от одного рассказа, но он не мог представить, каково было видеть это своими глазами. За полтора года до той встречи ему казалось, что вернувшаяся в родную твердыню сестра никогда не избавится от своего страха к огню и веревкам. Эшара написала и о Старках и Ланнистерах, об Узурпаторе и турнире, об Эдрике и все же заключённой помолвке между Дианной и Джоном — на это лорд Дейн лишь усмехнулся. Он знал, что Нед Старк не будет против такого союза, но сестра сомневалась, и Аллин понимал причину, пусть и не разделял её опасения. Лорд Винтерфелла наверняка сделал бы все возможное, чтобы его племянник не повторил ошибки родного отца. Последней строкой сестра, словно невзначай, упомянула, что Аллирия решила отправиться на Север с ними, услышав про этот край много интересного от Бенджена Старка. Лорд Старфолла нахмурился, увидев сочетание имён. Эшара много времени провела в столице, когда была фрейлиной Элии Мартелл, и она не стала бы писать что-то подобное, если бы не желала сообщить что-то важное. И Аллин предпочёл бы ошибаться в своих предположениях, потому что, если он был прав, то сестра вступала на опасный путь, который в своё время обернулся для их сестры трагедией. Лорд Дейн не видел логических причин отказа Аллирии от помолвки с Бериком Дондаррионом — тот был молод и талантлив, недурён собой, достаточно обеспечен — и союз с домом из Дорнийских Марок сильно помог бы им в будущем, но сестра, конечно, об этом не знала. У него сложилось впечатление, что младшая из его сестёр просто не хотела выходить замуж, но браки по расчету могли складываться и удачно — его собственная женитьба была одним из таких союзов. Он уже хотел взять пергамент и чернила, чтобы написать Аллирии и Эшаре, как открылась дверь — одна из служанок принесла ему настой, на котором последние несколько лун настаивал мейстер, после того, как лорд Дейн пожаловался ему на боли в грудной клетке. Аллин кивком головы поблагодарил служанку, молодую темноволосую девочку, которой едва ли было шестнадцать, и уставился на белый пергамент. Ему нужно было написать сёстрам, но пока мысли медленно формировались у него в голове, он взял кубок, двумя большими глотками выпивая горьковатый настой, после которого всегда хотелось выпить что-нибудь другого. Лорд Старфолла поморщился, проглотив неприятную жидкость, и вновь обратил своё внимание на девственно-чистый пергамент. Его рука потянулась к перу, лежавшему на столе, чтобы обмакнуть его в чернильницу и короткими простыми фразами объяснить в письме младшей из сестёр, почему ей было бы лучше последовать его совету, но в горле внезапно пересохло, а в грудине кольнуло. Ладонь Аллина дёрнулась, и пузырёк с чернилами упал и растёкся по столу и каменному полу, и его внезапно помутневшему зрению показалось, что чернила на бело-желтом пергаменте похожи на ночное небо с первыми звёздами. Он попытался подняться, попытался крикнуть чтобы позвать домашнюю гвардию, но перед глазами все плыло, а горло словно сковало невидимыми цепями, заставлявшими его задыхаться. Сердце билось в груди словно сумасшедшее, и он закрыл веки, не в силах больше выносить мелькавший перед глазами яркими пятнами солярий. Из его горла вырывались хрипы, когда тело перестало его слушаться, и он смутно ощутил холодный каменный пол под своей щекой и рукой. Перед его глазами пронеслись образы: Эртур, такой, каким он видел его в последний раз, Эшара, бросившая ему взгляд на прощание, Арра и Дианна, помахавшие ему со спин своих лошадей, Аллирия, яростно отказывавшаяся выходить замуж, Эдрик, несмело улыбавшийся в те моменты, когда он видел его во дворе, наблюдающего за тренировками. «Надо было уделять больше внимания ему», — пронеслась в голове лорда Дейна странная, отрывочная мысль. Неведомый, в которого внезапно превратился сын, громко захохотал сумасшедшим смехом, сверкая синими мертвыми глазами. Наверное, так смеялся Безумный Король, смотря, как горел заживо Рикард Старк, а его сын Брандон душил себя в попытках спасти своего лорда-отца. Неведомый продолжал смеяться, но рядом с ним появились и давно забытые образы: его лорд-отец, с седыми волосами и бородой, но ясным взглядом пурпурных глаз, качавший головой, его леди-мать, прекрасная и гордая, с застывышими в сине-лиловых глазах слезами. Где-то на задворках угасающего сознания до Аллина донеслись звуки распахнувшихся дверей и, кажется, криков, но он слышал лишь бешеный ритм собственного сердца и раздирающие глотку хрипы. А в следующий момент померк, окрасился чёрным и сузился лишь до одной фигуры. Она, такая же прекрасная, как и в день своих похорон, стояла там, смеющаяся и плачущая одновременно, и протягивала ему руку. И он без колебаний протянул ей свою, впервые за столько лет почувствовав знакомое тепло её маленькой ладони.

***

Харренхолл возвышался мрачной чёрной горой, словно заставший хищный зверь, ждавший своего часа в засаде, возвышаясь над округой. Оплавленные башни, на которых до сих пор даже издалека были видны следы драконьего пламени, словно потухшие свечи из обсидиана, о которых однажды рассказал мейстер Лювин, до сих стремились ввысь, пронзая облака, но место было неспокойным, будто и замок вправду был проклят, а по окрестностями ходили призраки. Старая Нэн часто рассказывала сказку о строительстве самого большого замка Вестероса, пугающе приговаривая в конце: «Так Харрен узнал, что от драконов не спасут высокие стены». На территории Харренхолла могло бы поместиться три Винтерфелла, но владела этими землями, где в изобилии было плодородной почвы и чистой родниковой воды, лишь старая леди Шелла, последняя из дома Уэнтов. Вся её мужская родня погибла в Восстании Роберта Баратеона, а женская вышла замуж за других лордов Речных земель, но хозяйка замка, находясь в преклонном возрасте, гостеприимно приняла их в разрушенной твердыне, будто и не обратив внимание на то, что семья Старков сражалась против Уэнтов в Восстании. Она приняла гостей в Зале Тысячи Очагов, что был больше даже Тронного зала Красного замка, встретив их хлебом и солью, с грустью припомнив, что в последний раз столько людей Харренхолл принимал лишь во время печально известного турнира. Робб хотел было присоединиться к Джону и девочкам, которые решили внимательно осмотреть окрестности, в том числе и Богорощу, в которой, судя по рассказам, Деймон Таргариен однажды оставил на чардреве тринадцать зазубрин в ожидании своего племянника и заклятого врага — принца Эймонда, но леди Уэнт поймала его на выходе, вовлекая в разговор. — Миледи, — склонил голову Робб, остро ощущая себя не в своей тарелке. Тёмные стены Харренхолла неприятно давили на него, и он словно чувствовал, что за ним пристально наблюдают. Леди Шелла неодобрительно оглянулась на чёрные стены, после чего в две минуты с удивительной для её лет скоростью вывела его на каменный мост, соединявший две башни замка. Вблизи старший сын Неда Старка отчётливо видел, что стены Харренхолла действительно оплыли от драконьего пламени. — Я позвала тебя непросто так, — заметила леди Уэнт, когда они дошли до середины моста и она остановилась. — Мне хотелось узнать о твоей матери, Кейтилин. Судя по тебе и одной из твоих сестёр, она унаследовала внешность своего лорда-отца, не так ли? Робб был удивлён подобным вопросом, и уже приоткрыл было рот, чтобы спросить, откуда она знала его леди-мать, как леди Шелла рассмеялась, явно заметив его конфуз. — Я полагаю, что тебе никто не рассказывал о твоей бабушке, да? — печально спросила она. — Неудивительно. Она умерла последними родами, и даже твоей леди-матери тогда было лишь восемь лет. Мать Кейтилин, Лизы и Эдмура, жена лорда Хостера, Миниса, была моей родной сестрой. Наследник Севера с трудом справился с удивлением, но после припомнил, что раз или два его леди-мать упоминала, что его бабушка была из Уэнтов, лордов Харренхолла, но он не придавал этому значения. А, наверное, следовало бы, ведь, получается, леди Уэнт приходилась ему двоюродной бабушкой. — Что вы хотите знать? — полюбопытствовал Робб, теперь внимательно изучая лицо леди Харренхолла. Вряд ли даже в юности её можно было назвать красавицей, но окружённые глубокими морщинами, оставленными временем, горем и беспокойствами, яркие темно-синие глаза с отблесками почти что фиолетового даже в почтенном возрасте дальней родственницы странно пленяли. — Какая она? — спросила леди Уэнт, всматриваясь в черты его лица. — Я никогда после смерти Минисы… Лорд Талли, — её голос стал холодным, — он никогда меня не жаловал, и Кейтилин я видела всего лишь однажды, когда та была совсем ребёнком. Моя сестра любила твою мать всем своим сердцем, особенно после смерти её старших сыновей. — Она очень, — старший сын лорда Старка задумался над словами, вертящимися в его голове, — очень хорошая мать, — сказал он наконец, понимая, что по-другому свою леди-мать он вряд ли может описать. — Она любит меня, моих братьев и сестёр всем сердцем, и я думаю, что она хорошая жена моему лорду-отцу. — Это звучит похоже на Минису, — внезапно печально отозвалась леди Шелла, переводя свой взгляд вдаль. — Мы с сестрой не могли быть более разными. Она хорошо вышивала и пела, исправно молилась Семерым, всегда исполняла свой долг: вышла замуж за Хостера Талли, родила ему детей, решила подарить своему лорду-мужу ребёнка даже тогда, когда мейстер сказал, что риски высоки. Это обернулось для неё смертью. Я же… Осталась здесь, не вышла замуж, не родила детей, стала последним осколком своего дома. Проклятие Харренхолла убило Лотстонов, убьёт и меня, пусть я, в отличие от леди Данеллы, и не купаюсь в человеческой крови. Слышал эту историю когда-нибудь? — Слышал однажды, но на Севере больше любят рассказывать по Долгую Ночь и Иных, — ответил Робб, и леди Уэнт фыркнула, словно была ни капли не удивлена. — Иногда монстры окружают нас, но мы этого не замечаем, — мудро заметила леди Харренхолла. — Данеллу Лотстон прозвали Безумной не просто так. «Проклятая кровь», — однажды сказал мой лорд-отец и о Лотстонах, и о нас, Уэнтах, их боковой ветви. Проклятая из-за того, что произошло здесь, в этом замке, много лет назад. Ты ощущал, как он давит на тебя? Он преследует всех, в ком течёт эта кровь. Проклятие Харрена Чёрного. Однако, — родственница внимательно посмотрела на него, — я хочу, чтобы ты передал своей матери это, — она протянула ему плотно сложенный и запечатанный желтой печатью с летучей мышью пергамент. — Пусть она, да и вы все, будете осторожны. Робб явственно ощутил, как по спине пробежал холодок, и неприятные ощущения не оставляли его до самого ужина, когда они собрались в слишком большом для компании Зале Тысячи Очагов, пока Санса и Арья вновь спорили, его лорд-отец что-то обсуждал с леди Эшарой, сиром Эрихом и Бендженом, леди Аллирия беседовала со своими племянниками, Аррой и Эдриком, и Линарой, а Джон и Дианна о чем-то шептались, сидя чуть в стороне от остальных. Будь старший сын Неда Старка в настроении, он бы непременно поддел кузена, проводившего столько времени в компании своей невесты, но сейчас он едва обращал на это внимание. Харренхолл казался ещё мрачнее после слов леди Шеллы, и Робб внезапно остро пожелал оказаться где-нибудь на Юге, например, в Хайгардене, о котором столько успела рассказать его собственная нареченная. Судя по её словам, там было невероятно красиво, тепло и светло, сады вокруг замка были усеяны золотыми розами, а фруктовые деревья плодоносили даже Зимами. Мысли о Хайгардене, куда он отправится через несколько лун, о Маргери несколько улучшили настроение наследника Севера, но лишь до тех пор, пока не вошёл замковой мейстер, передавший леди Уэнт несколько пришедших писем. Та быстро просмотрела их, и последний клочок пергамента заставил её побледнеть. — Миледи, — обратилась она к леди Эшаре, прерывая их беседу. Робб даже не сразу заметил, что в Зале Тысячи Очагов воцарилась тишина. Леди Дейн взглянула на леди Харренхолла, и та продолжила, — у меня скорбные вести для вас, вашей сестры, ваших дочерей и вашего племянника. Ваш брат, лорд Аллин, скончался от удара. Наследнику показалось, что он ослышался. Последние несколько недель он много общался с теми Дейнами, что отправились с ними в Винтерфелл, и он слышал многое о лорде Дейне, оставшемся в Старфолле, но новости казались слишком неправдоподобными, жуткими, будто под стать тому замку, в чертогах которого они сейчас были. Леди Эшара моргнула, затем ещё раз и тяжело вздохнула, на мгновение обменявшись странными взглядами с сиром Эрихом, опустившим голову вниз. Её младшая сестра побледнела, сжав столешницу, и её пурпурные глаза недоверчиво уставились на леди Уэнт, будто в надежде, что та сейчас опровергнет собственные слова. Арра, напоминавшая Роббу Арью своим диким нравом, вскочила на ноги и сжала рукоять клинка, висевшего в ножнах у неё на поясе, явно почти не осознавая, что делала, а её сестра, Дианна, словно застыла, не отводя взгляда от пергамента в руках леди Харренхолла. А Эдрик… Эдрик, который, как внезапно сообразил старший сын Неда Старка, был ровесником Арьи и теперь лордом Дейном, закрыл лицо руками. Дальнейший вечер превратился в странную смесь резких слов и беготни, чьих-то слез и повышенных тонов, и на утро Робб вместе с остальными смотрел, как леди Эшара Дейн обняла обеих дочерей, сестру, после чего со своим племянником, теперь уже лордом Старфолла, который старался держаться прямо, но не мог скрыть покрасневших от слез глаз, отправилась в родные чертоги в Дорн, чтобы сделать все необходимое, с чем пока не мог справиться новый лорд Дейн. Ветер, провожавший их из Харренхолла, завыл, словно бы смеясь над чужой бедой.

***

Дотракийский кхал продолжал сниться ей в кошмарах, пугая её своими словами, и днём ей не становилось лучше. Гриф убеждал их всех, что лучшего предложения от дотракийцев и вообразить нельзя, ему поддакивали Утка и Полумейстер, и Дейнис прикусывала язычок, чтобы со злости не крикнуть им всем, что, если им так понравилась идея, то пусть сами и продаются в жены кхалу. Останавливало её только то, что на её стороне были отец и мать, отказывавшиеся принимать такое предложение. Юный Гриф, её детский товарищ, которого его отец и убеждал согласиться на это решение, бледнел и отмахивался, не желая говорить на эту тему. Её злило, что он не может определиться и сказать, что он думает по этому поводу, и с ним она тоже не разговаривала. Каждую ночь Дейнис смотрела на звёздное небо Эссоса, мысленно отсчитывая, сколько дней оставалось до возвращения кхаласара. Сумка с вещами под кроватью была готова — её мать и отец настояли, чтобы она собрала все необходимое, чтобы они смогли в любой момент уйти, но они ждали. Чего? Она не знала. Как и её знаменитая тезка, Дейнис Сновидица, она иногда видела туманные сны, которые потом сбывались, но ещё ни разу ей не являлось что-то значительное, и все пророческие сны больше напоминали кошмары, где мешались люди, самые странные, каких она только видела, в деревянных масках, с синими губами, с бледной кожей, драгоценными камнями вместо глаз или в странных шкурах, и лишь в тот день, когда на рассвете приехал кхаласар, ей снилось, как её пытаются отдать человеку, который позже оказался кхалом Дрого. Её мать сказала, что она кричала во сне, и Дейнис не была удивлена: там, в этом кошмаре, было столько пролитой крови, что она в ней почти тонула. За день до того, как должен был вернуться кхаласар, Гриф вновь собрал их вместе, намереваясь, судя по всему, вновь обсудить вопрос, который висел над ними уже месяц. — Что ты решил? — спросил он у своего «сына», и Дейнис прищурилась. Старому наемнику словно было все равно, существует ли её мнение или мнение её родителей, ему было важно лишь мнение мальчика, которого он считал законным наследником Вестероса. От родителей она знала, кто такой Эйгон на самом деле. Юный Гриф не смотрел на неё, отводя взгляд в пол, и Дейнис была разочарована — зря она когда-то считала его другом. И ничего королевского в нем тоже не было. — Да ладно, тебе же нужна армия, — не выдержал Утка, когда молчание затянулось. — Отдай ему Дейнис, и все выиграем. — Она в достаточном возрасте, чтобы выйти замуж, — поддержал его Полумейстер, и Дейнис сжала кулаки. — Почему бы кхалу вас не отдать, если мы, как вы говорите, все выиграем? — все-таки не сдержалась она, впервые за целую луну высказав то, что было у неё на уме. — Я не хочу за него замуж. — Помолчи, — посоветовал ей Гриф, сверкнув холодными голубыми глазами, и Дейнис хотела было встрять, но тут заметила краем глаза, как поднялась со своего места её мать. — Долг есть долг. — Чем моя дочь обязана тебе и твоему сыну? — произнесла Алисса, и её светло-серые глаза резали не хуже стали. — По обычаям Вестероса рукой дочери распоряжается отец, если я правильно помню, Гриф, или брат, или глава дома, а иногда и сама женщина. — Она должна выполнить то, чего от неё ждёт её будущий король, — сказал старый наёмник и взглянул на Эйгона, но тот отвёл взгляд. — Даже если он бы приказал, то я не дал бы своего согласия, — послышался голос её отца, и Дейнис обернулась, чтобы посмотреть на него — в его тёмных глазах пылал недобрый огонь. — Она моя дочь, а Эйгон пока не король. Дотракийцы — дикари, Гриф, если ты ещё не понял этого. Они уважают лишь силу. Что помешает кхалу Дрого в любой момент нарушить обещание? — Он не нарушит, — послышался голос Эйгона, и она взглянула на него. Было похоже, что он пытался убедить сам себя, настолько неубедительно звучал его голос. — Не нарушит, я уверен. И я буду королем. — Значит, все решено, — удовлетворенно сказал Гриф, и его сын бросил на него умоляющий взгляд, но тот будто и не заметил. Дейнис показалось, что её по голове ударили чем-то тяжёлым, а в горле запершило. Предательство. Она сморгнула слезы, которые собрались у неё в глазах, и перевела взгляд на Эйгона, впервые за луну посмотрев ему в глаза. — Предатель, — прошептала она, и он вздрогнул, будто она отвесила ему пощёчину. Наверное, именно так, как она сейчас, себя ощущал Дейрон Добрый, когда его свободный брат-бастард, Деймон Блэкфайр, предок Юного Грифа, поднял против него восстание. Она вскочила со своего места, бросив полный ненависти взгляд на Грифа, Утку, Полумейстера и, конечно, на друга детства, который был ей как брат, которого у неё никогда не было. Сны в ту ночь Дейнис не видела, и утром она отказалась выходить из своей комнаты, заперев её на замок. Все, что произошло дальше, она видела лишь из окна. Как подъехал кхал, его кровники и вестеросский рыцарь, который выступал в роли переводчика. Как начался разговор, проходивший на повышенных тонах. Как в один момент её отец вышел вперёд, что-то громко сказав засмеявшимся дотракийцам. Как кхал Дрого спрыгнул с коня, доставая свой аракх. И в тот момент, когда все отступили назад, Дейнис вдруг поняла, что происходит. Её отец бросил вызов дотракийскому кхалу, чтобы защитить её. Со смесью ужаса и восторга она смотрела из своего окна, как скрещивается меч с аракхом, как в смертельном танце сходятся Эйнар Эйриен и кхал Дрого, оба мастерски владеющие своим оружием и оба знающие, как убивать. Дотракиец был моложе, выше, физически сильнее, но её отец был опытнее и быстрее, он двигался в смертельном изяществе, одно целое со своим клинком, и каждое его движение было продумано и просчитано, тогда как кхал полагался на инстинкты и физические преимущества. Песня клинков продолжала звучать, сопровождаемые поддерживающими криками кровников кхала, но Эйнар словно не замечал их, сконцентрировавшись только на своём противнике. Схватка становилась все жёстче и жёстче, сталь сталкивалась со сталью все чаще, а напор становился все серьёзнее, но ни один из противников не хотел отступать. Они сходились все ближе и ближе, и когда Дейнис показалось, что аракх кхала скользнул по груди её отца, она закрыла глаза, ожидая, как взорвутся победными криками дотракийцы. Вот только ничего подобного не случилось. Дейнис распахнула глаза, морщась от яркого солнца, и посмотрела вниз, туда, где царила полная тишина. Её отец стоял там, опираясь на меч и тяжело дыша, но он был жив. В отличие от лежавшего на земле с рассеченным животом кхала Дрого.