At Two Am (the voice sings)

Хосок проснулся лёжа на своей гребаной кровати, в своей грёбаной камере. Он сел и огляделся. Намджун читал книгу, лёжа на своей кровати, и не смотрел на Хосока. Неужели ему это всё приснилось? Был ли этот голос, тот человек, просто плодом воображения, сном? Но это ощущалось таким реальным. Он ощущался реальным. Как его звали? — Доброе утро, — сказал Намджун. — Что случилось? — спросил Хосок. — Это я хотел спросить у тебя, — возразил Намджун, в его голосе проскользнула нотка беспокойства. — Охранники повязали тебя, ввели транквилизаторы и утащили твою бессознательную тушку. Ты всю ночь провалялся в изоляторе, в качестве наказания. И я не ебу, что с тобой там произошло. Я знаю только то, что оттуда люди возвращаются абсолютно другими. — Как так? Намджу молчит, его пальцы теребят край страницы. Он вздохнул, плечи опустились: — Ты в порядке? Что там с тобой случилось? Хосок на мгновение задумался: — Я видел там кое-кого. Его руки были такими мягкими, и у него такой красивый голос, — он посмотрел на своего сокамерника. — Я никогда не слышал ничего подобного, это было так красиво, и у него были крылья. Чёрные крылья, и ему было грустно, ему было одиноко. — Пиздец, — промямлил Намджун — Я теперь потерял тебя, да? Может, это было только воображение Хосока, может это его голова просто так издевалась над ним, может это были галлюцинации, из-за транквилизаторов, в конце-то концов. Но всё это казалось столь реальным, он казался таким реальным. Тэхён Как может кто-то настолько одинокий, наполненный горем, болью, довести кого-то до сумасшествия? Хосок отказывается верить в то, что Тэхён является плодом его воображения. Есть только один способ узнать, реален он или нет. — О, нет, ты всё такой же, — говорит Намджун, видя, как Хосок напрягает свои извилины, раздумывая над чем-то. — Знаешь, камера чувака по имени «Огненные пальцы» очень хорошо охраняется. Каждый, кто подойдёт к нему ближе, чем десять футов, получает пиздюлей. — Это не его имя, — бурчит Хосок. — Его зовут Юнги. Мин, блять, Юнги. Он мой друг. Он знает меня. — Ну, для Мина, блять, Юнги, ты — всего лишь голос в его голове, — говорит Намджун и замечает грусть в глазах Хосока. — Откуда ты его знаешь? — Мы были друзьями, сколько я себя помню, столько и были, — он делает паузу. — У него… у него всегда были проблемы с контролем своих сил, но когда я, криоген, был рядом с ним, всё было в относительном порядке. Когда он чувствовал, что всё выходит из-под контроля, что он вот-вот взорвётся, я помогал ему успокоиться. Я мог противостоять ему, — Хосок сжимает губы, от чего они превращаются в одну тонкую линию. — Несколько месяцев назад Юнги пропал, я искал его повсюду. Я даже связывался с его семьёй, но они- — Вели себя так, словно его не существует? — спросил Намджун. Хосок кивает: — Да, словно он существует только для меня. В этой сраной клетке, словно он не живой человек, а какой-то предмет мебели, находящийся взаперти. — Да, наша тюрьма так и делает со всеми нами, — говорит Намджун. — Они похищают нас, стирают нашу личность, даже отпечатки пальцев, любые упоминания о нас, всё. Ты словно больше не существуешь, это облегчает правительству сокрытие нас. — Но как? — спрашивает Хосок. — Как они просто стирают память о любимом человеке? Как мать может забыть своего ребёнка? Намджун сжимает свою челюсть: — иногда родители это как раз те люди, что и вызывают К.М.К на своего, блять, ребёнка. Хосок хочет спросить. Он хочет понять Намджуна, но это похоже на разговор со стеной. Стеной, которая даёт вам информацию, но никогда не позволит перейти границы. — Почему? Потому что они чертовски напуганы? потому что они думают, что ребёнок может потерять контроль? Потому что может случится то, о чём трубят на ТВ о мутантах, и они не хотят лишиться своей прекрасной дочери или великолепного сына, которые не мутанты? Да? Поэтому они звонят в К.М.К, чтобы те забирали их, блять, ребёнка. Пусть правительство мучает этого ребёнка, они же боятся. До Хосока только сейчас дошло, почему его собственная мать бросила его.

его мать держала маленькую ручку, она улыбалась ему и держала в другой руке сахарную вату. её волосы мягко шевелились на ветру, и хосок знал, что если он протянет руку и дотронется до них, они будут очень мягкими, а ещё они всегда пахли и будут пахнуть клубникой. — а куда мы идём, мама? — на карусель, — говорит его мать. — разве ты не хочешь сходить со мной на карусель, сокки? — я хочу, мама! — крикнул хосок. — надеюсь, ман ещё не занят! ман был фиолетово синей лошадкой на карусели, которую он любил всем своим сердцем, несмотря на то, что его друг был из металла и пластика. он любил всех лошадок, но ман был его любимчиком. он всегда был доволен этой каруселью.

хосок был так молод, слишком молод, чтобы понимать: его мать притворяется. он был слишком маленьким, чтобы видеть её недовольство. он доверял ей и считал, они будут вместе вечность

— ладно, сокки, — мать присела, чтобы оказаться на одном уровне с ребёнком. — я хочу, чтобы ты закрыл глаза. — зачем, мама? — это игра, — она улыбнулась. — вот, — она положила два билета в карман маленькой курточки хосока. — я хочу, чтобы ты досчитал до тридцати, хорошо? когда ты откроешь глаза, то сможешь прокатиться на карусели, это же звучит весело, правда, сокки? — да, мама. прежде чем хосок закроет глаза, он посмотрит на свою мать в последний раз. её нежную улыбку и добрые глаза. её голос успокаивал, она пела ему перед сном и гладила по голове. хосок закрыл глаза и поднял ручки, чтобы прикрыть ими глаза. он начал читать один два три четыре — продолжай считать, сокки, ты отлично справляешься, — сказала его мать. он не переставал считать, даже тогда, когда почувствовал, что его мать встала, и уже не стояла перед ним. он не переставал считать, пока не досчитал до тридцати. он полез в карман и достал билеты. хосок подошёл к человеку, управляющим каруселью, и протянул ему один из билетов. он заметил фиолетовую лошадку и прыгнул на мана. карусель начала вращаться. она всё кружила и кружила. хосок улыбался и часто оглядывался в поисках матери, ему было интересно, где она. куда она могла деться? хосок использовал последний билет. карусель пошла по кругу, лошадь начала скакать, сердце хосока трепетало.

Внезапно прозвенел сигнал тревоги. Хосок посмотрел на Намджуна, тот только начал кряхтеть. — Вот дерьмо, — сказал он. — Что происходит? — спросил Хосок. — Проверка камер, — ответил Намджун. — Обычно это длится несколько часов. Охранники проверяют наши камеры, чтобы убедиться, что мы не придумываем план побега или, что у нас есть оружие, ну и так далее по списку. Это случается не слишком часто, но когда это всё-таки происходит, то они невероятно дотошны. Но и хер с ними. Дверь камеры открылась, Хосок, а затем и Намджун, вышли, так же, как и вчера. Все мутанты плелись, их глаза были пусты. Охранники окружали их, в каждой камере было по одному охраннику с пистолетом в руках. Хосок пошёл за Намджуном и вскоре они уже снова сидели за тем столиком в столовой. — Ах, день проверки, — проворковал Чимин. — Я люблю проверку наших клеток. — Почему? — Потому что в день проверки клеток совпадает с днём принятия душа, — Чимин потёр ладошки. — Я надеру задницы всем, кто займёт моё место в душе, — он угрожающе посмотрел на Хосока, который уже держал свои руки поднятыми, сдаваясь. — Если там есть одиночная душевая кабинка — она твоя. — Хосок, ты в порядке? — спросил Сокджин, как только присел к ним. — Я слышал, тебя засунули в изолятор. — Я в порядке, — ответил Хосок. — Мы потеряли его, — сказал Намджун. — Этот ёбаный идиот хочет снова спуститься туда. — Куда? — спросил Чонгук, садясь рядом с Намджуном. — В изолятор, — ответил ему Чимин. — Чё бля? — Чонгук посмотрел на Хосока недоверчивым взглядом. — Ты, что, совсем? — Нет, — Хосок надулся, — Нет, я не… Слушай, я видел там кое-кого, окей? Ему было так одиноко там, у него были крылья, и я просто хочу убедиться, что он настоящий. — Ты встретил там Хаоса? — спросил Чонгук. — Ты знаешь его? — Хосок посмотрел на младшего, — Он настоящий? — Так, погоди, стой. Ты сейчас говоришь о Хаосе? — Намджун уставился на Хосока. — Значит, его все знают? — спросил Хосок. Чонгук кивнул: — Он самый первый мутант, пойманный К.М.К. , лет восемь назад. Я слышал истории о нём, и не знаю, что из этого правда, а что нет. Что я знаю, так это то, что он сильный, возможно, самый сильный мутант во всём этом здании. Должна же быть причина, почему его держат в изоляторе. — Палата А, Палата Б! Душ! — О, — Чимин встал со своего места. — Это нас. Сокджин разочарованно застонал: — Я второй с конца. Чимин уже бежит к душевой. Сокджин остаётся за столом в гордом одиночестве, наблюдая за тем, как Чимин, Намджун, Чонгук и Хосок пошли в душ. Душевые кабины были очень похожи на душевые в спортзалах средней школы: плиточный пол, одиночные насадки для душа, несколько перил и члены, что мелькают тут и там. Все мутанты сняли свои серые комбинезоны и получили по одному куску мыла, прежде зайти в душевую, сверкая своей голой задницей. Мутанты разговаривали меж собой, пока вода лилась на них. Чимин подошёл к одинокой стеклянной двери в дальнем углу комнаты. Мутант уже тянется к двери, как внезапно перед ним появляется долговязый ребёнок, возможно, на несколько лет младше Чимина, но при этом гораздо выше. — Ах, ах, ах, — прошипел Чимин. — Куда ты собрался? Парень смотрит на Чимина: — Принимать душ, а что? Хочешь присоединиться? Чимин смеётся: — Нет, сучья ты фасолинка, а теперь убери свои грабельки от этой чёртовой дверцы, пока я не засунул тебе этот кусок мыла в твою плоскую задницу. Парень выглядел так, словно хотел уже дать отпор Чимину, но вместо этого просто злобно посмотрел на него и ушёл. Чимин, победоносно улыбаясь, открывает дверь. Хосок с Намджуном тем временем приютились в одном углу. Они принимали душ в тишине. Хосок делает всё возможное и невозможное, чтобы не пялиться на тело Намджуна. На его туловище красовался огромный шрам, и несколько татуировок. У Чонгука тоже был такой шрам. А ещё и на груди были три розовых полоски, напоминающих шрам от когтей льва. Хосок поворачивает голову в сторону стены и начинает намыливать голову своим одиноким куском, который был ему выдан. В какой-то момент вода становится холодной, и Хосоку это нравится, она напоминает ему его лёд, пробегающий по венам. Через десять минут вода отключилась сама по себе. Им выдали полотенца, а также свежие боксеры и их обычный серый комбинезон. Они вышли из душа, скидывая полотенца в большой ящик, прежде чем подойти к столу. — Я наконец-то могу дышать, потому что вы не пахнете дерьмом. Теперь вы пахнете дерьмовым мылом, — проговорил Сокджин. Намджун закатил глаза. Вскоре к ним за стол уселся и Чимин. Его волосы были мокрыми. Он падает за стол и издаёт стон, полный неудовлетворения. — Бляять, — хмыкнул Чимин. Чонгук взъерошил волосы Чимина. Одаривает Хосока робкой улыбкой. Хосок же хочет спросить, что случилось. — Я так хочу вернуться в море, — наконец сказал Чимин. Кажется, каждый из них всегда мечтает о своём. Море, холод, жара. Всё это в пределах досягаемости, но при этом вне этих пределов.  — Как долго ты здесь? — спросил Хосок гидронетика. — Один год, -пробормотал Чимин. — Целый, блять, год. Я не могу быть на одном месте так долго, я становлюсь нервным, я пиздец как устаю от этой сраной рутины. А эта безвкусная еда, плюс эти бесячие, блять, люди. Хосок понимает, что Чимин говорит об Икс, тупице, который, видимо, всегда ищет повод побесить ЧИмина. Чимин рассмеялся: — Раньше я всё время плакал. Чонгук, помнишь? Я каждую ночь плакал, чтобы уснуть, — его сокамерник отрицательно покачал головой. — Но потом я понял, что мои слёзы ничего, блять, не значат. И я перестал плакать, ведь понял, что просто очень скучаю по воде. Потому что скучал по морю, — Чимин поднимает голову. — Подобное дерьмо всегда случается с нами, мутантами, люди всегда видят в нас монстров, уродов. И чем быстрее ко мне приходило осознание этого дерьма, тем злее я становился. Я был полон ярости и выплёскивал всю злобу, устраивая драки, — он засмеялся. — Мне даже несколько раз надирали задницу. — Несколько раз — это слишком мягко сказано, — промямлил Намджун. — Ладно, много раз, — Чимин злобно зыркнул на Намджуна. — А вы что делали, когда К.М.К. поймали вас? спросил Хосок. — Танцевал, — отвечает Чимин. — Я только вышел из студии, закончил репетировать своё соло для предстоящего шоу. Только несколько человек знало, что я мутант. Предполагаю, что кто-то пропизделся об этом, или просто кто-то меня ненавидел, поэтому и стуканул, что я мутант. А может меня просто засекли радаром. В любом случае, сейчас я торчу здесь. В этой паршивой дыре. — Кто из вас здесь дольше всех? — Хосок смотрит на знакомые лица, которые он уже хочет назвать «друзьями». — К сожалению, я, — говорит Сокджин. — Пять лет. Пять лет я здесь. — Я не понимаю, как вы вытерпели столько времени здесь, — Хосок качает своей головой. — Прошло только два дня, а я уже схожу с ума. — Ты слишком много думаешь, — сказал Намджун. — Сосредоточься на чём-то другом. Раньше я тоже был таким. Днями и ночами напролёт думал о том, как свалить отсюда, — он провёл пальцами по чернилам на своих руках. — Поэтому я начал татуировать себя. Это помогает мне сосредоточиться на чём-то другом; на боли, на искусстве. — Я не собирают делать себе тату, — говорит Хосок. Достаточно того, что его за эти несколько дней так часто тыкали иглами, так что он не собирается позволить ещё одной игле контактировать с его кожей. Добровольно. — Ну, можешь заниматься спортом, — говорит Чонгук. — Это то, чем мы с Чимином занимаемся, когда не читаем и не рисуем на стенах, — Чонгук улыбнулся. — Я, кстати, читаю сейчас одну очень интересную книгу. Я дам тебе её почитать, когда мы увидимся в следующий раз!

***

Хосок лежал в своей постели. прошло несколько часов, свет был выключен, часы Намджуна сказали «гуд найт». Сокамерник Хосока крепко спал на кровати. Вокруг царила жуткая тишина. Она поселилась в комнате заключённых. Это тишина, которая властна даже над храпом других мутантов из соседних камер. Хосок хотел знать, который сейчас час. Трудно было определить время, когда нет часов. И единственными показателями смены часов были обеды, да включения-выключения света. Он протягивает руку, чтобы потереть глаза. Хосок знает, что должен спать, но он просто не может. Его мысли бежали по замкнутому кругу. Юнги. Тэхён. Побег. Юнги. Тэхён. Побег. Юнги. Тэхён. Всё та же херня.

— Громкий треск глубокой ночью

Его глаза широко открылись.

— Разбудил… Сковала жуть.

Тэхён?

— Непонятный, странный очень…

Его голос звучит приглушённо, но Хосок слышит его, он слышит его, и он чувствует, что ему становится легче дышать. Волна беспокойства покидает тело.

— У меня нет голоса

Это было похоже на ощущение, словно лучи солнца бегают по твоему телу, после того, как ты провёл несколько дней в темноте. Было тепло.

— Он звучит опять, этот звук. Снова грохот на этом замерзшем озере

Хосок удивляется тому, как громко поёт Тэхён. Как далеко его голос проецируется, что его можно услышать из обычной камеры, пока он сам сидит в изоляторе.

— Для тебя я голос свой похоронил

Он падает на кровать, чувствуя онемение. Он слушает, наслаждается песней Тэхёна. Его голосом, который просто забрался в голову. Он сосредоточился исключительно на этих словах, находящихся в стройном беспорядке. несмотря на то, что он уже слышал эту песню раньше, он всё ещё чувствует себя так, словно это в первый раз. Это просто нечто прекрасное.

— Я потерял себя? Или приобрел тебя?

Хосок чувствует, как его веки тяжелеют. Он абсолютно загипнотизирован его голосом.

— Пожалуйста, не говори ничего

Хосок погружается в глубокий сон. Он ничего не чувствовал, кроме желания спать. Он засыпает, позволяя голосу Тэхёна просочиться внутрь него. Вскоре после того, как Хосок уснул и Тэхён перестал петь, наступила тишина, минута молчания, прежде чем парень с чёрными, как у ворона, крыльями начал кричать.