Оковы

      — "Как вы справляетесь с раздражением?" — Кирилл зачитывает вопрос, бросает короткий взгляд на Веру и Лену. Саша прямо-таки семейную ауру ощущает, которая от них троих исходит, связывает их незримой ниточкой. И поднимает микрофон, бросаясь на амбразуру и давая остальным время на подумать. Мелет языком, особо не задумываясь, несёт отборную чушь, как обычно, но это уже привычно всем.       Лена его подхватывает, как это часто бывает, они переглядываются, перебрасываются фразами, Саша вкидывает дурацкую шутку-самосмейку, когда Кирилл вставляет свою лепту, и зал взрывается хохотом — непонятно, от сашиной шутки или от гордеевской.       В общем-то, всё идёт очень даже неплохо и задорно.       Яр поднимает микрофон.       Саша прикрывает глаза и надеется, что все обойдется.       — Смотря с каким. Когда злюсь на себя, например, никак не получается, только ждать. А если на дорогого мне человека, — Ярик хитро щурится, быстро оглядывает зал, — то повторяю мысленно, что я его очень люблю. Или её, конечно. Обычно раз пять хватает. Попробуйте.       Зал что-то скандирует. Ярик не слышит, разобрать не может, прикладывает руку к уху, намекая на повтор.       — А с Казьминым как? Так же что ли? — выкрикивает какая-то девушка, и все остальные поддерживают ее невнятным согласным бормотанием. Яр смотрит на него в упор. Саше бы рот ему заткнуть, только вот будет выглядеть ещё хуже, чем то, что скажет сейчас Баярунас. Что бы он ни сказал.       — С Казьминым... — Яр задумчиво губу прикусывает. Саша обречённо выдыхает в пространство. — Сашка у нас сложный человек, ага. Поэтому обычно раз восемь повторять приходится. Мой рекорд — двенадцать.       Все.       Это чёртов пат.       Саша чувствует себя безбожно проигравшим в этой партии.       Кирилл переводит разговор в безопасное русло, перетягивает внимание на себя, пускается в долгие разговоры о следующем дуэте, заигрывает с Леной, с которой поет. Вера мягко касается сашиного плеча и на Ярика смотрит осуждающе.       Саша себя разбитым до бесконечности чувствует.       После концерта — срывается. Лена его за руку ловит, гладит запястье, но Саша вырывается и идёт прямиком к Ярику и Вере, которая ему подзатыльник прямо сейчас отвешивает.       — Вер, тебя Кирилл искал. Оставь нас, пожалуйста, — ложь, и Вера это знает. Но уходит послушно, смотрит только с опаской.       Ярик глядит на него бесстрашно из-под длинной челки, а Сашу срывает совсем от его глупых подкатов, от всего этого, что спать не даёт и бесит до бесконечности.       — Ты что там натрепал, раздражительный?! — Саша пальцами цепляет узкое плечо. В серых глазах напротив — вызов и упрямство.       — Правду! Почему бы и не побыть честным для разнообразия, у меня же святого-то ничего, — Яр его руку сбрасывает с плеча, хмурит тонкие брови. — А ты бы мог и подыграть, а не стоять с такой рожей, как будто у тебя хомячок любимый помер.       Они ругаются вообще-то безумно редко. Из-за баярунасовского флирта — так вообще впервые. Но Саша-то ведь не железный.       Саша железным вообще никогда не был, но он... он старается, правда.       Ярик тоже мог бы постараться хоть иногда не разрушать его зону комфорта, не лезть в личное пространство, не разбивать голыми руками кучу каменных и хрустальных стен, которые Саша настроил.       — Ты неужели не понимаешь? Мы с тобой — это вообще не Кирилл с Верой, не ещё кто-то. Страна не та.       Ярик колючий становится, как ёжик, вскидывается весь, морозит его глазами-льдинками.       — Мы с тобой — это то, чего нет, Саш. Есть я и мои чувства, есть ты. Отдельно. Так что тут и говорить вообще не о чем, — говорит серьезно и очень тихо, как всегда, когда злиться начинает. — И понять я никак одного не могу: с чего ты так напрягаешься? Поорут и перестанут. Не мы первые, не мы последние.       У Саши руки опускаются. И как ему объяснить то, что его это действительно напрягает. Что он не хотел, не был готов к этим чертовым фанфикам и прочему фанатскому творчеству, что не умеет, как Ярик, легко вбрасывать фансервисные штуки, а получается только ржать и видеть разочарование в серых родных глазах. Как рассказать, что считает его лучшим другом, что давно ближе к себе не подпускает никого.       — Херню порешь, — ровно так выходит, хотя виски просто взрываются болью, и тремор в руках, и голос, наверное, должен бы дрожать просто безбожно. — Повзрослей уже, наконец.       У Ярика руки судорожно в кулаки сжимаются и губы немного дрожат. От злости.       — А бегать — это пиздец как по-взрослому, да, Саш? От себя, от меня, да от всех! Ты же никого на пушечный выстрел не подпускаешь, ни одну бабу. И меня — туда же записал? — у него голос звенящий, и сам он — что струна на ветру, тронь — порежешься.       Саша и не трогает. Сашу задолбало уже бояться, трястись за него, за то, что сердце разобьёт и жизнь поломает нахрен.       — Знаешь что? Пошел бы ты. Со своими чувствами, — Саша кулаком в стену лупит — как когда-то в юности — со всей дури, в сантиметрах от яровой головы. Тот зажмуривается. Точно удара ждёт. Точно верит, что Саша его стукнуть может.       Идиот малолетний.       Саша шагает широко, отодвигает с пути девочек — те понятливо скрываются где-то в гримёрках. Оглядывается и идёт назад.       Яр стоит — спина ровная нихрена не естественно, ногти в ладони почти до мяса и что-то бормочет.       Саше кажется, он слышит.       "Я люблю его... я люблю его... блять, Казьмин, умеешь вывести... люблю его, в смысле... люблю..."       Саша рядом встаёт и виновато по спине хлопает. Яр в плечо тюкается неловко лбом.       И немножко легче дышать.