Оковы

      Ярик виски устало трет тонкими пальцами.       Нихера не звучит так, как нужно. И это невозможно бесит.       Не может не бесить, когда привык, вкладываясь, получать хоть какой-то результат, видеть хоть что-то на выходе. А здесь — пшик. Месяц работы на выброс.       Яр падает лбом в стол — знакомый и, наверное, уже даже родной стол с кучей царапин.       Справа сочувственно вздыхают.       — Слушай, ну чисто же, — тихо говорит Казьмин, осторожно устраивая ладонь между лопаток. Яр отмахивается, мол, нахуй твою трогательную поддержку, но руку со спины не сбрасывает. Она его иррационально греет. — Тебе бы над настроением поработать... Вот нахрен брать песню про секс, когда сам наивная ромашечка в этом смысле?       Ярик досадливо ведёт плечом. Не объяснишь ведь. Что тоже хочется быть не только мальчиком-анимешкой, не только фигуркой в чертовых фанфиках. Что хочется показать: может и страсть, и огонь с красивой женщиной. Что не одному же Саше петь о таком.       — Настроение, настроение, — Ярик огрызается нервно. — Вот и научил бы, всяко лучше, чем давать абстрактные бессмысленные указания. Принеси то, не знаю, что, спой так, не знаю, как.       Саша неожиданно его за подбородок к себе поворачивает, пронзительно вглядываясь в лицо. У самого глаза — дешёвый абсент в питерском баре, был бы девкой, давно бы был пьян от количества и градуса. Ярик сглатывает неожиданно от насмешливого взгляда.       — Закрой глаза, — неожиданно просит он, и Яр послушно смыкает веки. Не может не послушаться. — Представь себе девчонку какую-нибудь. Идеал красоты прямо чтобы, не знаю, губы, ноги, глаза. И пой давай.       У Яра в голове упорно мелькают губастые-глазастые пятки, и он себя максимально идиотом чувствует. Нашел, кого попросить. Ещё бы к Гордееву пришел. Тот тоже мастер поиздеваться.       Петь он начинает — чтобы Саша услышал, что нихрена его способ не работает, и отвалил, позволив Ярику самому мучиться. И тут же удивлённо давится следующей строчкой — потому что по скуле ласково проезжаются горячие музыкальные пальцы. Скользят выше, по виску, челку назад зачесывают.       Саша гладит его лицо. Скользит по трепещущим векам, очерчивает профиль, надавливает пальцем на подбородок.       Яру кажется — у него сейчас вместо крови по венам жидкий огонь кто-то разлил. Под закрытыми веками круги расплываются — ярко-зеленые, точно сашкины глаза.       Кого он там говорил представить? Девушку?       Хрен бы там плавал.       Саша пальцами обводит губы. Ярик не знает, как до сих пор петь продолжает, как голос не хрипит, как горло не пережимает — всего лишь от ощущения горячей руки на лице.       Точно и впрямь наваждение.       Пальцы спускаются на шею, давят несильно на артерию.       И г о с п о д и б о ж е.       Яр словно плавится под его прикосновениями. Словно прогорает изнутри каждый раз.       И внезапно важно — важнее всех дуэтов мира — узнать: как же Саша целуется?       Ласково и невесомо — оглаживает щеку? Горько и словно каждый раз прощаясь — раз за разом вычерчивает контур носа? Жадно и нетерпеливо — пальцами губы сминает в паузе.       Саша соскальзывает опять на шею, давит легонько совсем — Яр срывается, наконец, судорожно ловя воздух. Будто Саша не руку на шею положил, а давит на самое горло, душит, отбирая кислород.       Саша отдергивает от него ладонь.       Мимолётное острое облегчение — он больше не горит! — сменяется пустотой. Хочется вернуть все назад.       Ярику кажется: вместо кислорода можно дышать этими пальцами на коже.       — Ну вот, — Саша звучит насмешливо и ласково, улыбается, Ярик слышит, — ни одной правильной ноты, зато в настрой попал. От этого и отталкивайся.       Яр не понимает, чего Саша от него хочет. Яра штормит и кочегарит, Яра почти физически трясет, и тело тянется вперёд — каким усилием воли он его удерживает на месте, Ярик и сам не знает.       Ярик открывает глаза.       И на этот раз — тонет в море морозного абсента. И идёт ко дну добровольно, пьяный абсолютно.       — Ты на игру с огнем так же настраиваешься? — голос сипло и хрипло звучит, непривычно совсем. Вспоминается сам собой укол ревности — необоснованной и болезненной — на том-самом-восьмимартовском.       Саша мотает головой и поднимается с места, щелкает кнопкой чайника.       — Я играю, — он уже не улыбается. Серьезно вглядывается в лицо. — А тебе каждую песню нужно прожить немного.       Ярик тянет губы в улыбке. Как точно.       Прожить.       На сцене он не удерживается лишь однажды. Бросает быстрый взгляд: смотрит ли на свою Галатею?       Саша смотрит.       Саша, наваждение, и боль, и горе — непременно сладкое, смотрит, не отводя глаз.       Яр прикрывает глаза.       И всё-таки, Саша,

как же ты целуешь?