Оковы

      — Не выключай.       Ярик просит тихо-тихо, Саше кажется на какую-то секунду даже, что примерещилось, приглючилось. Он смотрит на Яра, скептично выгибая бровь — мол, ребёнок, тебе же не восемь, чтобы бояться темноты и подкроватной бабайки. Яр отвечает ему немного виноватым, но все же упертым взглядом — Казьмин предсказуемо сдаётся. Не так уж миссия и невыполнима.       Он ложится прямо поверх одеяла и пялит в потолок задумчивым взглядом. В голове мысли текут лениво, но их очень много, они переплетены в не очень внятный клубок — иногда среди гармонии и упорядоченности можно позволить себе небольшой локальный хаос.       Спокойный вечер, чашка кофе под рукой и человек, важный и нужный, и очень правильный человек сидит рядом на краю кровати, примерно сложив руки на коленках.       Именно тот, который нужен, тот, без которого вечер бы был один из многих. С ним — нет. С ним все почему-то по-другому, не лучше и не хуже, нет, просто по-другому.       Тишина в какой-то момент из комфортной становится колючей и неуютной.       Он смотрит.       Яр ничего не говорит, молчит, и даже дышит неслышно и ровно, но глаз. не отводит. вообще.       Скользит уставшим взглядом по не менее уставшему лицу. Не улыбается и не хмурится, просто втыкает. Саша решил бы, что залип в одну точку без осознания, куда именно, если бы Баярунас иногда рот не приоткрывал и не набирал в лёгкие воздух, словно порываясь что-то сказать.       Почему молчит-то?       — Ты говори уже, — рассеянно просит-предлагает Сашка, думая, что свет все же лучше вырубить. Ему некомфортно. Ярослав не маленький мальчик, сам себе расстелит на диване и ляжет, а он со светом спать не в состоянии.       Прицельно брошенный футляр от линз с давно истекшим сроком годности исправляет ситуацию, но увидеть, как Ярик прикусывает губу он все же успевает.       — Не... Не, Сашк, все хорошо, чес-слово. Спи.       Саша неопределённо жмёт плечами и угукает. Не хочет говорить — и хрен с ним. Чужие тайны ему не нужны, и без того голова за мелкого болит постоянно, и переживается за него сильнее, чем за себя.       Глаза закрываются сами собой. Без линз Яр у него и без того расплывается, а уж в темноте остаются только нечеткие светлые пятна вместо его лица.       — Пойду на диван, — Ярик смотрит ещё несколько секунд — Казьмин кожей чувствует его взгляд — и поднимается с кровати. — Спокойных снов, Саш. Доброй ночи.       Он звучит так, словно пытается на что-то решиться.       Кажется, решается.       Наклоняется и, блестя огромными лихорадочными глазами, осторожно целует-клюёт куда-то в переносицу.       Сашка едва успевает поймать его запястье — Баярунас разворачивается, практически улетая к дивану.       — Ты уверен?       Саша думает, что он, наверное, слишком долго один. Что, наверное, нужно шагнуть дальше, начать что-то новое. Думает, что глаза у Ярика слишком красивые, большие и синие. Каждый их взгляд теперь обретает новый смысл.       Думает, что если он сейчас не скажет, что шутка, то...       Что "но" он не успевает додумать, потому что мелкий кивает.       Саша кивает в ответ и закрывает глаза.       Ему не впервые влюбляться, ведь правда?

***

      Яр ему напоминает       Б е л о с н е ж к у.       И даже не потому, что светлокожий брюнет. И не потому, что Саше хочется нестерпимо достать зеркало, мол, кто на свете всех милее. Нет, это его вообще не интересует, кстати, сколько бы крика ни было на стримах.       Просто в Яре что-то такое есть. Х р у п к о е. Ч и с т о е. Н е ж н о е.       Казьмин щурится по привычке, скорее, чем от близорукости, и крутит врученное Гордеевым яркое яблоко. Роль обязывает, понятно дело, но это же Кирилл — Рома, извини, пойми, дела, дела. Дела у него красивые и в количестве двух штук, скорее всего.       Ярик подходит к нему, улыбается, светит мимическими морщинками в уголках глаз. Яркий такой. Тёплый.       Саша чувствует, как по венам разливается яд пополам с кровью. Злая королева у него в больной воспаленной голове ассоциируется не то с Такхизис, не то с Серсеей Ланнистер из престолов, и он не тянет ни на ту, ни на другую.       Но иначе, почему ж у него кровь       как будто       о т р а в л е н а.       Сашка у Яра по синей радужке, вывернутой наружу после выступления, мысли транслирующей не в голову, а наружу, в извне, вычитывает: я тебя       х о ч у.       Саша его тоже       х о ч е т.       Извращенное восхищение красотой и невинностью Белоснежки, не иначе.       У него кривятся губы в невеселой усмешке, когда он тянет Яру яблоко. Алое. спелое. яблоко.       Понимай, как хочешь.       Баярунас мягко отводит его руку в сторону.       — Не ты, — ему больно внутри. В нем цветы вянут, и умирает что-то хрупкое, стеклянно-голосистое. — Я ещё надеюсь, что ты мой заколдованный принц. Королева из тебя ужасна, уж извини. Может, с принцем повезёт больше?       Саше впору смеяться, вытирая выступившие слезы, и сотрясаться в приступах хохота снова и снова. Надо же. Как же они научились друг друга читать.       Он несчастное яблоко все же к чужим губам подносит, давит несильно.       Ярик кусает       И       Прикрывает       г л а з а.       Выглядит совсем не живым со своей полупрозрачной кожей и венками на веках.       Белая как снег. Тёмная, как смола.       Саша наклоняется.       И целует губы с содранной кое-где кожей.       Алая, как кровь.       — Оживай, — он шепчет, снова его целуя, — душа моя.       И       Ярик       о т к р ы в а е т       глаза.

***

      Яр раздражённо закатывает глаза, заваривая чай. Абонент не абонент уже час, и наверное ему впору волноваться, потому что когда человек выходит остыть, он или возвращается через полчаса, или уходит уже навсегда.       Но Сашу он знает. Выучил не только все его плюсы, но и вагон минусов, выучил его всего наизусть и записал на линии ладоней, рядом с жизнью и любовью. Когда Саша психует — он долго ходит, подставляя лицо промозглому порывистому ветру, пинает камни или льдинки носком кроссовок и молчаливо бесится. В себя. Ждёт, пока перегорит.       У них такое иногда случается.       Когда не слышат друг друга и не хотят слышать, когда спор до хрипоты из-за какой-то дикой дичи превращается в натуральную такую ссору с криками и некрасивыми семейными сценами. Когда неминуемо грядёт взрыв, никогда не угадаешь, чей конкретно.       Сердца этим взрывом в труху и пепел разносит им обоим, тут они квиты вполне себе.       Ярик чувствует, как его тишиной обволакивает, мерзко, тягучей, неприятной. Одинокой. Он кутается в сашин свитер, у него длинные рукава, прикрывающие пальцы до средней фаланги, и сам он длинно-широкий, но тёплый, мягкий и пахнет чужим одеколоном.       Абонент все ещё перебрасывает его звонки на автоответчик или сбрасывает сразу же. Обиделся.       Человек-взрывчатка. Не угадаешь, когда психанет.       Баярунас на локти опирается стоя у подоконника. Серое небо и подпирающие его крыши многоэтажек. Ничего нового. Он ищет неосознанно фигуру в тёмной куртке, пытаясь поверить, что все х о р о ш о, что Сашка просто перебесится и придёт к нему домой.       Он скучает. И совсем немного чувствует себя виноватым в сашкином срыве.       Ярославу кажется, из груди вырывается что-то, яркое, глянцевое, пестрое и летит-мчится куда-то по городским улицам и переулкам. Искать чужое-родное. Менее красочное, более сдержанное, но — тёплое, мягкое и очень пушистое. То, что у Сашки в груди.       Ярик усмехается своим мыслям.       Свои крылья он притворялся, что отрезал. Для клипа и концептуальности, он рад, что все вышло, на самом деле — но нет, вон они, за плечами, покачиваются, не давая ему упасть.       Но сашины, и без того обожженные и с издерганными перьями, он никому не даст оборвать даже в шутку.       Какие уж тут шутки, когда его Саша впервые за несколько лет сам хочет л е т е т ь.       Он пропускает момент, когда знакомый силуэт входит в подъезд, и отмирает только когда родные руки ласково сжимают талию.       Баярунас откидывает голову ему на плечо, довольно жмурясь. Что-то тёплое и пушистое к его пестрому льнет ласково, и в груди словно проводят чем-то мягким-мягким.       — Прости, — Ярик шепчет пересохшими губами.       Казьмин наклоняется и целует его в ухо. По зелёной радужке тоже расплывается вина пополам с какой-то бесконечной, чистой нежностью.       — Прости, — он откликается эхом почти бессознательно. — Мы с тобой все переживём, да?       Ярик кивает и елозит по его плечу длинными тёмными волосами.