Оковы

— Только со мной, значит? Саша наушники откладывает в сторону, зевает, потягивается, прогибаясь в пояснице. За окном глубокая ночь, и ему бы спать в это время, чтобы не сверкать после мешками и опухшими глазами, но... Пресловутое "но" на него смотрит голубыми глазищами непонимающе, делает какой-то дурацкий жест руками, демонстрирующий, мол, ничего не вижу, ничего не слышу и торопливо стягивает наушники. Саша усмехается. Яр половину видоса, призванного к концерту подогреть интерес, вёл себя как электровеник на стимуляторах. Сейчас наоборот, словно немножко притормаживает. Выходит в ноль, видимо. Мелкий зевает и смотрит в глаза полувопросительно. Наполовинку — потому что знает, что Саша повторит в любом случае. — А? — Ярик плечом ведёт, показывая, что готов его слушать и впитывать информацию. Саше очень хочется передразнить его по-детски, типа "Бэ", но он только кивает улыбчиво. — Говорю, концерты теперь только со мной? — он тепло-тепло это спрашивает, чувствуя, как внутри от этих слов маленькое солнышко под рёбрами все топит в лужицу. Потому что, ну, черт, он не глухой, он шарит иногда за подтексты, он примерно понимает, к а к это звучало. И дико сомневается, что Баярунас с его нежной любовью к эпатажу с фансервисом пополам, ничего не вложил. У него в любом самом двусмысленном приколе шутки всегда только доля. Саша вздыхает негромко, чувствуя, как это все в груди укладывается, как разносится чётко по полочкам. Он сам к Яру приговорён, пришит самыми прочными нитками — красными как в японских сказках. Вкован в него, как Прометей в стену — за то, что огонь миру подарил, яркое пламя в синих радужках. Ярик улыбается тонкой, нежной улыбкой, той, отстраненной немного, но чувства, трепетного, горящего полной. Саша её любит, эту улыбку, очень. — Ну да, — он пожимает плечами, словно в этом совсем ничего не видит. Особенного ничего, удивительного. — А с кем ещё? Мы с тобой до того спетые, что почти не репетировать можно. Одно целое. Казьмин глаза закатывает на "одно целое" (и пусть оно так и есть, это уже как привычка, на рефлекторном уровне получается, на фансервисные фразочки Ярослава на землю опускать немножко). Руку на чужую тонкую лапку опускает, гладит прохладные костяшки ласково. Не потому что успокаивает — потому что хочется сильно. Этому желанию противиться — дурость. Казьмин и не пробует, если они наедине, касается много, и все равно никогда не бывает достаточно. Яр ресницами хлопает делано наивно, и Сашке почти кажется, что над ним издеваются. — Ты понял о чем, — фыркает он, рассеянно водя пальцами по тыльной стороне руки. — Это звучало так... ну... Саша неопределённо вертит кистью в воздухе, изображая не то окружность, не то магический "вжух". Знает он, как оно звучало. Как клятва какая в верности, как в любви признание. Яр голову склоняет набок, во взгляд привычная хитринка возвращается. — А, ну, — он уголок рта вскидывает немного, — так и было задумано, разве нет? В этом плане вообще нормально легло. И люди рады, и мы вместе. Он что-то мурлычет тихонько — подозрительно похожее на "буду с тобой любой ценой" — собирает по столу какие-то ручки и карандаши, к Саше на плечо голову удобно уложив. Казьмин аж улыбается от такой наглости, в макушку ласково целует. Смелость города, говорят, берет — сашино сердце яриковской бесшабашной сдалось без боя. — И что, прям совсем никого-никого? — он брови вскидывает насмешливо, ехидно. — Ни Кроля там, ни Егорова? Вообще никого? Баярунас его по носу щёлкает несильно, зеркаля улыбку один в один. — Ой, заткнись уже, а. И целует в губы, вымывая из сашиной головы абсолютно каждую постороннюю мысль. Целуют в любом случае все равно его одного — звучит с лёгким ощущением превосходства в голове, когда Казьмин ласково целует в ответ.