Оковы

Яр таксу ловит — тупо встаёт посреди трассы, вытянув руку вперёд. Страх нарваться на маньяка — вполне логичный в общем-то — давит жажда движения и скорости, адекватность — градус алкоголя в крови. Ему так херово, так херово, что хочется броситься под первые же колеса и если не стать обитателем домика под землёй, то завалиться в реанимацию — под новый год все равно не удивится. Всем будет все равно. Кто-то тормозит. Ярик не смотрит ни на номер, ни бомбиле в лицо — плюхается на переднее сидение и откидывает голову назад. Резковатый хриплый голос немного долбит по ушам, но жить можно. Говорит он, впрочем, не самые приятные и нужные вещи: — Э, нет, чувак. Ты бухой вхламину, наблюешь в салон, а автомойки только с третьего открывают. Давай выметайся. Ярик глаз не поднимает — не борется с тошнотой, нет, до этого ещё далеко. Просто не хочется в лицо никому смотреть. Ну, после второй бутылки он таки разревелся. Опухшие красные веки это как-то, если честно, не по-мужски. Он тянет, чувствуя, как безбожно заплетается язык: — Гони, начальник. Гуляем сегодня, — ему хочется просто уехать. Бежать от проблем как-то не вариант, слишком медленно и тягомотно — вот он и поедет. На такси. В псевдосчастливый рассвет. — Для начала на Невский, там посмотрим. Таксист фыркает, получается презрение пополам с раздражением. И не теряет, кажется, надежды выгнать докучливого пассажира из машины. Надежда она штука такая. Неумирающая. Ярику про эту суку все понятно. — Сегодня тройной тариф. У тебя денег не будет столько, чтобы покататься в новогоднюю ночь. Выбери любой другой день, — Яр слушает молча — чтобы просто протянуть ему купюру. Молчи, прошу тебя, просто молчи. Молчи и вези. У него в карманах бесполезных бумажек дохера — на обручальные кольца гарантия, к счастью, подольше четырёх часов. А зачем это все, когда каждая мечта рассыпается в пыль. Ярик тяжёлый, долгий взгляд чувствует всем собой. А потом слышит тарахтение мотора, чувствует вибрацию от сидения, и машина мягко срывается с места. Ярик лбом утыкается в черную панель, чувствуя, как болезненным румянцем горит все лицо. Ему паршиво так давно не было. Движение и тепло салона, молчаливая жалость, которую ножом резать можно, такая её концентрация в воздухе, развязывают ему язык. Ярик говорит громко, запинаясь, захлебываясь словами: — Я для неё... Я же все, понимаешь, хочешь луну с неба, хочешь ещё что-то. На кольцо вон скопил. Знаешь, сколько артисту массовки платят? Не знаешь. А я скопил. Дорогууущее. Как в кино. А мы — а мы, сука, разные. Не судьба нам, оказывается. Водитель вздыхает вдруг очень громко и очень понимающе. Рукой по плечу хлопает осторожно. — Хорошо, что до свадьбы. Разводиться стремно, чел, — он звучит так, как будто ему за пятьдесят — но голос совсем юный, почти подростковый. Яр голову поднимает — потому что до него, блять, доходит, и ему, блять, страшно. Если на его плече все ещё лежит тяжёлая большая ладонь, то как они тогда едут?.. Он втыкает пару мгновений в лобовое, за которым размытыми пятнами проносятся встречные машины, переводит взгляд. Изучает пару минут чёткий профиль. И з а л и п а е т. На тонкие изящные пальцы, которые так легко и ненапряжно держат руль, лавируя между тачками, на запястье в белом свитере, на вздувшиеся венки на кисти. Это почему-то кажется очень красивым. Он вдруг голову запрокидывает, смеясь, утирает слезы ребром ладони. Ему только что разбили сердце. Расхерачили на миллионы осколков, потоптались ещё со вкусом. И что теперь? Что делать-то дальше? Он не в курсе. Водитель оценивает обстановку, кажется — тормозит у первой же скамейки, выходит, выволакивает несопротивляющееся ярово тело на улицу. Подышать. Дышать и правда становится немного легче. Воздух свежий, пусть и загазованный, и голова от него кружится чуть меньше. Ярик смотрит на таксиста расфокусированным взглядом. Тот чертыхается и тукает в себя пальцем той руки, которой его не держит. — Я Саша. Скажи мне адрес, я домой тебя отвезу. Ты же на ногах не стоишь. Я понимаю, паршивая новогодняя ночь, но лучше после такой ночи отоспаться в постели, а утром рассолу. Ярик головой вертит вокруг. Новогодний Невский красивый нереалистично, как в рождественском мультике. Всё в гирляндах и горит яркими огнями, переливается и словно поёт. Яру знакомо это ощущение, — когда город поёт вместе с тобой в одном ритме — но сейчас они поют на разные лады. Яровский тоскливый вой никак с новогодними песнями не вяжется. — Саша, — он протягивает тёплое имя на языке, — Саш, а поехали выпьем, а? Водитель головой мотает категорично. Его трясёт в одном свитере, зубы даже стучат, но он упорно Яра на ногах удерживает. Даже когда он тянется к куртке, чтоб расстегнуть и набросить на светлый свитер сверху — ему-то душно после выпитого. Держит и удерживает неясным каким-то способом. И на ногах, и в реальности. — Я за рулём во-первых. Аллергия во-вторых. Звучит каким-то безрадостным и скучным новым годом. Яру вдруг его растормошить хочется, за чужой счёт себя самого нужным ощутить. Только вот мысли в голову лезут совсем дурацкие. — Я пьяный, — он тянет, резко приближаясь, чувствуя, как голова снова начинает кружиться, — и не соображаю, что делаю. И целует. Мягко, ласково, зарываясь пальцами в волосы, чувствуя сильную руку на талии. Все проблемы отходят на второй план, забываются совершенно. Яр честно пытается отстраниться — не успевает, его отстраняют сильные руки. — Давай, тебе надо домой, — он смазанно целует в лоб, натягивает капюшон на голову. — Подышал чуть-чуть? Получше себя чувствуешь? Адрес свой помнишь? Ярик адрес говорит негромко, все таким же заплетающимся языком. Саша кивает. А в машине пишет что-то на каком-то чеке, торопливо царапает ручкой бумагу и кладёт его Яру в карман куртки. — Мой номер, — он вдруг смущённо и красиво улыбается, — набери как протрезвеешь, пожалуйста, скажи, что ты живой. Ярик кивает. И всю дорогу домой смотрит на нервные длинные пальцы на руле.