Оковы

Так иногда бывает. В какой-то момент человек становится просто... Просто слишком, наверное. Слишком далёким. Слишком взрослым. Слишком — ужасно — чужим. Ужасно — потому что это бьёт по нервам обидой, тоской и правда каким-то инстинктивным, полудетским ужасом. Что он вот-вот на пороге того, чтобы уйти. Ему, конечно, будет очень стыдно. Он извинится, глаза закроет, виновато выгнет рот. А потом уйдёт, вздыхая. А Саше что? По кускам себя собирать, склеивать осколки зеркала снежной королевы в неполучающееся упорно слово вечность? Спасибо, не надо. Иногда кажется, что лучше трусливо сбежать первым. Отговориться, отболтаться, мол, мне нужно время-пространство-подумать, прости прости. А потом понемногу учиться вот так. Без него. Ну, подумаешь, больно. Поболит и пройдёт. Неа. Он такое пробовал уже, знает, не проходит. Больно все равно будет, даже если не трогать и не отдирать присохший бинт. В коридоре хлопает дверь. Яр всегда приходит очень странно, вот так неожиданно и как будто мысли читает, правда. Когда нужен очень, словно кусочек стабильности в мире, который по его вине и изменяется. Саша усмехается, когда его видит. Короткие волосы, стройная, но уже не хрупкая фигура, отросшая трехдневная щетина. Совсем взрослый и такой незнакомый-родной. (сердце щемит от нежности) Ярик подходит в пару шагов и к губам прижимается крепко и жадно. Как раньше. Словно все ещё не верит в реальность. Саша отвечает, чувствуя, как внутри все сворачивается ядовитой змеей от предвкушения того, что это вот раз или следующий — последний. Ярик отстраняется и говорит ласково: — Ну, привет, что ли. Так просто. Саша ведёт пальцами по его щеке, чувствуя, как ладонь колет щетиной, растворяется в этой чистой абсолютной нежности. И прикусывает язык, глядя на то, как сползает улыбка с любимого лица, когда он вздыхает: — Мне кажется, ты ещё брутальнее стал, Баяpунас. Он правда этим восхищается. Честно. Этим невозможно не восхищаться пусть и с подспудным испугом — тем, как он сильно меняется. Из трогательного андрогинного ребёнка превращается в относительно взрослого, пусть и дурного парня. Потрясающее зрелище. А звучит все равно не так, как должно быть. — Я тебе таким... не нравлюсь больше? — Саша вздрагивает — столько в яровском голосе того самого полудетского наивного страха. От такого, _нового_ Ярика это слышать совсем непривычно — и от этого стремно. Саша его целует вместо ответа — мягко, бережно, тягуче нежно. Как когда-то тогда. Яр за его шею отчаянно цепляется. Словно шшурх — отмотали пять лет назад. А у Яра в глазах — океаны. Синие такие, глубокие. Зовущие. Уже шестую часть жизни знакомые — и такие, господи, родные. Саша почему-то в этот момент понимает отчётливо очень: это все херня, на самом деле. Все эти страхи без причин, мысли о том, что так туманно, незнакомо, но не менее ведь желанно. Ярик ему нравится и ребёнком, и вот таким как сейчас, сменившим дебильные свитера с инопланетянами на белую рубашку. Глаза ведь не меняются. Всё такие же нежные очень. Kазьмин прижимается лбом ко лбу, отстраняясь, дыхание деля одно на двоих. Ярик почему-то именно в этот момент — одновременно ребёнок и взрослый. Магия какая-то, не иначе. Ну не бывает таких чудес без магии. — Ты с этой бородой выглядишь взрослее меня. — Ты просто чёртов Дориан Грей. Ярик утыкается носом ему в шею, пуская привычные уже мурашки по позвоночнику, шепчет как мантру "сашасашасаша" тёплыми губами. Саша его прижимает ближе и внутри где-то торжествует. Теперь вот это вот маленькое, трогательное, придурковатое, что есть в Баяpунасе — только ему принадлежит. Он все равно никогда не любил делиться.