Эволюция революции

«В конце концов, завтра будет другой день». Коннор стиснул зубы, лишь бы не огрызнуться в ответ. Этот Кенуэй словно мог всего лишь одной фразой смыть со своих рук всю кровь сегодняшнего дня… и это взбесило индейца. Вся эта бойня была такой несущественной в глазах его отца просто потому, что жизнь продолжалась, а солнце снова встанет, и словно мир, живущий дальше несмотря ни на что, доказывал тем самым незначительность убийств. Ассасин решил занять себя разделкой кролика, которого поймал сегодня днём. Он осторожно насадил кусочки мяса на тонкую кленовую палочку и, как следует расположив их, протянул отцу, который наклонился ближе к танцующему огню, чтобы прожарить мясо. — Знаешь, Коннор, — заговорил Кенуэй, и звук его голоса прозвучал для парня крайне раздражающе, — не могу поверить, что, даже услышав такое название, как «Братство ассасинов», ты всё равно не думал, что твоя жизнь станет вот такой. Чего ты ожидал? Что будешь целый день собирать маргаритки и гладить белок? Коннор пристально смотрел на огонь, отказываясь поднять взгляд на отца, по крайней мере пока гнев внутри него не утихнет хотя бы немного, и разрезал остатки кролика неровными полосками. — Я знал, что должен делать, но мне это никогда не нравилось. И не должно нравиться. — А должно бы, — задумчиво проговорил Кенуэй. — Не уверен, что мораль вообще играет какую-либо роль в жизнях таких, как мы с тобой. Коннор резко поднял глаза на отца и направил на него нож. — То, что я делаю, я делаю потому, что верю, что есть верный способ обращаться с людьми. Я верю в свободу. Свободу для каждого. Однако такая свобода требует жертв. Кенуэй всего лишь рассмеялся в ответ и подался всем телом вперёд, сокращая дистанцию между своей грудью и направленным в неё клинком. Мужчина легонько стукнул пальцем по ножу, опустив тем самым его лезвие вниз. — И ты действительно считаешь это моральным? Или же это просто идеал, а, Коннор? Лично я сражаюсь только за идеалы, а уже правильные они или нет — не так уж и важно. — Я думаю, — медленно заговорил Коннор, старательно подбирая слова и нанизывая куски кролика на палочку и для себя, — что это искусная ложь, которой ты кормишь других и прежде всего себя самого, чтобы не чувствовать себя злодеем, когда совершаешь что-то плохое, ведь если ты не веришь в существование неправильного, то откуда тогда знаешь, что творишь его? — Вот уж действительно, — пробормотал Кенуэй, чтобы прервать риторические рассуждения Коннора. Следующие несколько минут отец и сын провели в тишине, греясь возле костра и приготавливая ужин. Коннор умудрялся ещё при этом и не спускать глаз с окружающих их берёз на случай слежки за ними. Когда мясо наконец-то прожарилось, парень осторожно поднёс палочку ко рту, чтобы откусить крайний кусок, но обжёг губы и поэтому сразу же отстранился. Погода была довольно холодной, поэтому еда должна была остынуть сравнительно быстро. — А знаешь, мама рассказывала мне о тебе, — через некоторое время сказал Коннор, пододвигая два последних куска мяса к концу палочки, чтобы легче дотянуться до них. — Она говорила, что ты прекрасный человек, красивый, высокий, сильный, храбрый и честный. Кенуэй рассмеялся, что было довольно редким явлением, и похоже, что смеялся он искренне, что бывало ещё реже. — Она правда так говорила обо мне? — Да. Я это хорошо запомнил, потому что она сказала, что я должен быть таким же. Повисла неловкая тишина, и Коннор настойчиво продолжил, ощутив при этом лёгкий укол удовлетворения: — Она считала тебя благородным человеком, достойным уважения, поэтому и хотела, чтобы я был похож на тебя, но теперь я понимаю, что она ошибалась и ей было бы стыдно за меня, если бы я стал таким же, как ты. Кенуэй глубоко вздохнул и тихо выдохнул облачко пара, отчётливо видимое в зимнем ночном воздухе. — Твоя мать была упрямой женщиной и острой на язык, — сказал он. — Ты определённо многое перенял от неё. — Перенял, потому что она была рядом, — с горечью сказал Коннор. — Если бы я был рядом, то видел бы, как ты растёшь, — покачал головой Кенуэй, растаптывая ботинком валяющиеся перед ним угли. — Ей же не довелось. — И хорошо, что тебя не было рядом. Она понимала, что ты опасен, несмотря на то что пала жертвой твоей… — Коннор замолчал, подняв взгляд на тамплиера, и былая уверенность куда-то испарилась. Что же такое увидела в нём его мать? Мог ли вообще этот человек когда-либо быть «прекрасным, храбрым и честным»? Может, он никогда и не был? Может, мать просто увидела «красивого, высокого и сильного», а всё остальное придумала сама? Коннор вынырнул из своих мыслей и увидел, что Кенуэй смотрит на него с голодной улыбкой волка в ожидании продолжения. — Моей?.. — Лжи, — выдал парень и поднялся на ноги, отворачиваясь от костра. Он не знал, куда собирался пойти в темноте и по холоду, просто хотел поскорее уйти от этого самодовольного ублюдка. — Коннор! — раздался за спиной индейца голос вставшего следом за сыном Кенуэя. — Кенуэй, — эхом откликнулся парень, но к отцу лицом так и не повернулся. — Хэйтем, — сказал мужчина после секундной паузы. — Меня зовут Хэйтем. Мы с тобой оба Кенуэи, так что это едва ли… «Я не Кенуэй», — подумал Коннор, но вслух сказал совершенно другое: — Так что же тебе нужно, Хэйтем Кенуэй? Мужчина приблизился к парню, и когда тот обернулся, то сразу же столкнулся лицом к лицу с отцом. — Сейчас слишком опасно ходить одному, — сказал Хэйтем, слегка запинаясь, хотя, перед тем как заговорить, он прочистил горло. Это что-то из ряда вон выходящее. — Ты должен остаться у костра, а когда рассветёт, то можешь дальше идти от меня и бесцельно блуждать где твоей душе угодно. — Не указывай, что мне делать, — стиснул зубы Коннор, но отворачиваться не стал. — Я могу постоять за себя, уж ты-то это знаешь после всех тех разов, когда ты бросал меня одного на растерзание лоялистам. Кенуэй сделал такое выражение лица, словно ему как минимум выдернули несколько зубов без обезболивающего. — Присядь, а я постараюсь быть… полюбезнее. — Сомневаюсь. — Я тоже, но готов пообещать, если это поможет мне вернуть тебя. Коннор приподнял бровь и сжал губы в тонкую линию. Почему этому мужчине так внезапно понадобилась компания? Он же ненавидел Коннора, и парень это прекрасно знал: он едва не убил его несколько раз и ещё чаще бросал умирать. Каждый их разговор — битва за превосходство, а уж количество оскорблений, отпущенных в его адрес только за сегодня, было не сосчитать. Внезапно его озарило. Неужели… вербальная перепалка Хэйтема Кенуэя была проявлением дружеских отношений с его стороны? Он заигрывал таким образом? Коннор всегда считал их ссоры чем-то раздражающим, унижающим и бесящим… Он мог и дальше перечислить кучу нелестных эпитетов, но похоже, что Хэйтему нравились эти перепалки за их трудность и обмен остроумием. Ему нравился конфликт, благодаря ему он чувствовал себя уверенным и в своей среде. До этого момента Коннор видел в отце только подстрекателя, которому нравилось разжигать вражду только ради вражды, но сейчас, в тусклом свете костра, Хэйтем Кенуэй выглядел… одиноким. — Хорошо. Я сяду, — наконец решил Коннор. — Думаю, будет лучше для нас обоих, если мы не станем больше говорить о моей матери. — Ты сам начал этот разговор, — пробормотал Кенуэй, возвращаясь к своему месту у огня. — Что ты там сказал? Хэйтем поднял взгляд и невинно улыбнулся в ответ. — Говорю, что сделаю всё, что в моих силах.