Эволюция революции

Дела Коннора были совсем плохи. Парень лежал в лихорадке в самой уединённой палатке, которую только смогли предложить военные. Один из мужчин сказал, что у него есть медицинский опыт, и Хэйтем оставил сына на его попечение. Внутри что-то неприятно кольнуло, когда старший Кенуэй передал на руки незнакомцу Коннора, но мужчина подавил это неясное чувство. И вот, на следующее утро парень ворочался и метался, хрипло дыша, и ничего не ел. Люди в лагере с недоверием смотрели на Хэйтема, и только единицы разговаривали с ним, хотя командир и признал его помощь с конвоем неоценимой, пусть и неохотно. Он предложил мужчине кров и пищу, которые тамплиер с радостью принял. Ветер продолжал усиливаться, особенно в первый вечер их прибытия, и буквально рвал полы плаща. Медик был настолько враждебен, что Хэйтем едва мог пробиться к Коннору, чтобы взглянуть на него хотя бы одним глазком, но в конце концов врач сдался, и мужчина смог лично убедиться, что сыну стало только хуже. Этим утром Хэйтем сидел на койке рядом с индейцем и промокал его лоб влажной тряпкой. Всю дорогу он лечил раны сына так хорошо, как мог, но прекрасно знал, что это было непрофессионально, а без надлежащих лекарств всё будет только хуже. — Есть толчёные травы, — тихо сказал медик, стараясь не беспокоить пациента. — Лучше обработать ими рану вместо всех прикладываемых тряпок. Они удержат кровотечение под контролем и, возможно, помогут с инфекцией. — Возможно? — спросил Хэйтем, не отводя взгляда от сына. — Мне стоит быть откровенным с вами, мистер Кенуэй, но такую рану вряд ли можно вылечить. Он вероятнее умрёт ночью, чем снова встанет на ноги. После этого тамплиера выставили из палатки и запретили возвращаться до полудня. Мужчине ничего не оставалось, как гулять по лагерю, где он попытался подслушать что-нибудь полезное, но большинство разговоров было о холоде либо же о радости от привезённых припасов. Сам же Хэйтем ел крайне мало: желудок буквально скрутило от беспокойства за судьбу сына. Через некоторое время тамплиер обнаружил, что идёт к лошадям, привязанным в скудном укрытии из высокого болиголова. Мальчик был в самом конце и приставал к странной лошади, которая выглядела так, словно вот-вот откусит ему ухо. Хэйтем прошёл мимо коня в середину, где была привязана Фрейя между двумя тощими, измученными и практически полумёртвыми меринами. — Привет, девочка, — поздоровался Хэйтем, обходя столб, чтобы погладить лошадь по морде, на что та тихо заржала в ответ. Несколько минут они просто стояли, мужчина гладил Фрейю по шее, выковыривал колтуны из косматой рыжей гривы и вытирал пятна грязи со лба. — С твоим хозяином всё в порядке, — сказал тамплиер какое-то время спустя. В иное время он бы уделил кобыле столько же внимания, сколько и горшку, но эта лошадь было другой, потому что принадлежала Коннору и тот любил её. Хэйтем счёл, что ему нужно успокоить и находящуюся в смятении животину. Фрейя переступила с ноги на ногу и жалобно заржала, когда один из меринов рядом толкнул её. Она прижала уши, и старший Кенуэй тихо рассмеялся. — Вижу, ты, как и твой хозяин, не любишь прикосновения. По крайней мере, — мужчина протянул руку и потёр её лоб и между ушами, — от незнакомцев, да? Когда Хэйтем вернулся в палатку сына, то его настроение было намного лучше, чего нельзя было сказать о Конноре. Ассасин наполовину сидел, но в глазах у него светилась крайняя степень утомления. Он как раз ссорился с медиком, который выглядел очень злым, когда Хэйтем вошёл в палатку. — Вы должны оставить меня. — Коннор вздрогнул от боли, когда выпрямился и отодвинул в сторону толстое шерстяное одеяло, словно собирался встать. — Коннор, — вмешался Хэйтем, — о чём это ты? Индеец повернул голову в сторону отца и посмотрел на него нечитабельным взглядом. — Из этого человека такой же хороший доктор, как и из плотника. — Ага, — моргнул Хэйтем и перевёл взгляд на медика, — что же пошло не так? Доктор несколько раз покачал головой, сжав руки в кулаки и прижав их к бокам. — Этот идиот не даёт мне зашить его, а если я это не сделаю, то он умрёт к утру. Практически не подпускает к себе, я даже не смог сменить его одежду, чтобы он не рычал на меня, как дикий зверь. Данная формулировка заставила Хэйтема стиснуть зубы. Было очевидно, что, какими бы навыками ни обладал этот человек, он практически не уважал Коннора, а тот в свою очередь отказывался от лечения. Нехороший страх закрался внутрь старшего Кенуэя и зашептал на задворках сознания, что если рану сына не зашить, то всё закончится очень плохо. — Дайте мне инструменты, и я сам это сделаю, — решил он и взглянул на Коннора в ожидании любого признака неодобрения данного компромисса, но ассасин промолчал. Медик тоже не стал спорить, очевидно сытый по горло упрямством пациента. — Ладно. Этот парень оказал нам хорошую услугу, и чёрт бы его подрал, если бы он только дал нам возможность отплатить ему. Не вините меня, когда он окажется в ящике вечности. — Благодарю вас за вашу помощь, — пробормотал Хэйтем, когда мужчина покинул палатку, всё ещё что-то бормоча себе под нос. Коннор наблюдал за тем, как отец прошёл в глубь палатки и подтащил поближе койку, чтобы сесть рядом с сыном. — А теперь, Коннор, объясни мне, что с тобой происходит? Индеец продолжил сидеть, скрестив руки и вызывающе глядя на мужчину. Хэйтем тем временем взял иголку и нитку, которыми медик собирался зашивать рану парня, и начал стерилизовать их, радуясь, что в лагере нет проблем с медикаментами. — Ты ведь не боишься иголок? — пошутил он, на что Коннор нахмурился только сильнее. — Не хотим разговаривать? — спросил Хэйтем, приподняв бровь, и снова не получил ответа. Мужчина пододвинулся поближе, чтобы получше рассмотреть рану. Медик обработал рану сушёными измельчёнными травами, как и говорил, так что кровотечение было под контролем, но вот кожа вокруг всё равно потемнела и вздулась. — Там инфекция, — наконец заговорил Коннор. — Если сейчас зашьёшь рану, то она точно не заживёт. Нужен лопух. Лопух? Да, он вполне мог помочь с улучшением кровообращения и его очищением, но сейчас на улице была глухая зима, о чём Хэйтем и напомнил парню. — Это тебя не вылечит, однако это лучшее, что мы можем сделать сейчас, — начал уговаривать индейца мужчина, как никогда чувствуя себя отцом парня. — Позволь мне помочь, — произнёс Хэйтем уже знакомые слова и вспомнил ночь у костра, их тела, прижатые друг к другу, и ощущение горячей кожи под руками. Изначально тамплиер собирался уехать сразу же, когда убедится, что Коннор поправится, но время шло, и он всё меньше и меньше верил в это, учитывая, что индеец отказывался от медицинской помощи. Хэйтем внезапно вспомнил о Фрейе, возмущённой любопытным обнюхиванием со стороны другой лошади. — Это потому, что ты не знаешь его? Поэтому ты не хочешь, чтобы он помогал? Коннор выглядел таким уязвимым, лёжа здесь в холоде, весь покрывшийся гусиной кожей от зимнего воздуха, а его глаза совсем потемнели и смотрели с подозрением вокруг. Парень сглотнул, словно хотел что-то сказать, но не мог. Хэйтему захотелось хоть как-то утешить сына, но он не имел ни малейшего понятия о причине, из-за которой и нужно было утешение. Кроме того, не в его характере было говорить ласковые слова, у него это плохо получалось, поэтому он просто сказал: — Не шевелись, я сейчас начну. Коннор повиновался и лёг неподвижно, глядя на руки отца, когда Хэйтем сделал первый прокол. Хотя руки у него и дрожали, мужчина старался медленно стягивать стежки, желая сделать всё надлежащим образом, чтобы те потом разошлись, а ещё он не хотел причинять Коннору ещё больше боли. Хэйтем был благодарен за эту кропотливую работу, которая не давала ему, не спуская глаз, смотреть на сына, лежащего перед ним без рубашки и мучающегося от боли. Коннор пристально наблюдал за отцом, который решительно делал стежок за стежком и хмурился от беспокойства. Где-то во время этих последних хаотичных недель, проведённых с ассасином, Хэйтем перестал узнавать себя. Раньше ему хватало хорошего эля да общества Чарльза в свете лампы вечером, а теперь же в холодной темноте для него было утешением осознание того, что, хоть Коннор и отказался от помощи медика, он доверил сделать то же самое отцу. Этот факт был очень странным, но доставлял мужчине такую же радость победы, как и убийство давно преследуемой цели.