Эволюция революции

Коннор буквально физически ощущал на себе взгляд Хэйтема, пока водил холодным лезвием по подбородку, соскабливая короткие волоски, что было довольно трудным занятием, учитывая, что только одна рука оставалась рабочей. Вообще-то он предпочитал бриться при наличии воды и пинцета, но сейчас и лезвия было вполне достаточно. — Никогда об этом не думал, но это ещё одна черта, которую ты явно унаследовал от меня, — сказал Хэйтем, и Коннор заметил краем глаза, как тот чуть подался вперёд. Индеец только стиснул зубы от этого замечания и едва не порезался из-за этого. Какое-то время он молчал, прежде чем заговорить. — Так я всё и узнал. Мама никогда не говорила, что ты был белым, но я догадывался, а когда стал мужчиной, то все сомнения развеялись. Хэйтем только тихо рассмеялся в ответ, и Коннор услышал тихий шорох одежды, свидетельствовавший о том, что отец решил сменить грязную рубашку на чистую, которую ему удалось раздобыть, пока он ходил и проверял, как там Фрейя. Пока Коннору приходилось проводить большую часть времени в постели, старший Кенуэй мог более-менее свободно бродить по лагерю и собирать информацию о любых предстоящих нападениях. Он заверил неугомонного ассасина, что всё спокойно, и после этого остался с ним. Коннор ощутил странный жар, разливающийся по телу, украдкой бросил взгляд на Хэйтема и, совершенно забыв о бритье, начал изучать тамплиера. Плечи отца были сильными, хорошо сложенными и крепкими, а руки, смуглые от многолетних тренировок летом, выдавали в нём искусного фехтовальщика. Коннор тоже загорел во время тренировок с оружием, однако что-то в облике Хэйтема говорило о его опыте, который на десятки лет превосходил опыт сына. Глаза индейца были прикованы к шрамам, которые были то тут, то там, а некоторые переплетались между собой, украшая руки до самого низа, особенно правую, и переходили на грудь, где был один длинный рубец, пересекающий её на манер патронташа, и, судя по виду, он появился не более года назад. Хэйтем тихо кашлянул, и слишком поздно Коннор осознал, что тамплиер перестал переодеваться и заметил пристальное внимание со стороны сына к своей персоне. Ассасин быстро отвернулся, ощущая, как его омывает с головы до ног волна жара. Через мгновение парень продолжил бриться, лишь бы только занять себя чем-то, и ощутил смутное облегчение от прикосновения холодного металла к коже. — Помочь? Не думаю, что тебе очень-то удобно с одной рукой, — сказал Хэйтем, приближаясь к Коннору и по-прежнему не надев на себя рубашку. Парень молча протянул нож мужчине, который взял его и с интересом начал рассматривать. Это был один из старых охотничьих ножей Коннора, и, хотя тот держал его острым, на лезвии в некоторых местах были царапины, оставшиеся в результате неудачных столкновений с камнями и более прочными клинками. — Хороший нож, — наконец сказал Хэйтем, присаживаясь рядом и поворачивая к себе лицо Коннора за подбородок без малейшего намёка на какое-либо напряжение, которое всегда испытывал парень, находясь в такой опасной близости от мужчины. Старший Кенуэй поднял нож, и на долю секунды Коннору показалось, что он знает, что испытывает олень, когда замечает его со стрелой наготове, но нервы парня быстро успокоились, а тёплая рука Хэйтема прижалась к щеке, удерживая на месте, пока он брил сына с другой стороны. — Нужно переодеть тебя во что-то чистое, когда закончим, — сказал старший Кенуэй, не отрывая взгляда от клинка. — Даже знать не хочу, сколько ты это уже носишь. Коннор прищурился, но ничего не сказал, ощущая, как острый нож скользит по щетине. — Знаешь, тут и брить-то практически нечего. Коннор осторожно заговорил, и Хэйтем сразу же убрал лезвие. — Думаю, хватит, тем более что мы отличаемся от остальных. — Используешь королевское мы? — Хэйтем мягко улыбнулся, и в его улыбке отчетливо проступила эта его новая и странная часть: тёплая и дружелюбная, почти пугающая своей чуждостью. Коннор не очень понял, о каком «королевском мы» идёт речь, поэтому решил ничего не отвечать. Сам же он имел в виду свой народ, друзей и семью. Любой, у кого были маленькие волоски, попросту выщипывал их, и, насколько он знал, так было всегда. К тому же это было гигиенично в отличие от тех ужасных зарослей волос, как у некоторых в городе, которые были немытыми, сбитыми и где явно что-то забилось. Когда Хэйтем закончил с одной стороной и начал убирать руку, которой до этого удерживал Коннора, то парень обнаружил, что всё это время сидел, сильно и удобно прижимаясь к обветренной ладони отца, поэтому он сразу же поспешил выпрямиться. — Коннор? — Хэйтем не стал приступать ко второй стороне, а просто положил лезвие между собой и сыном. — Что? — спросил парень, подозрительно нахмурив брови. — Не окажешь мне услугу? — сказал Хэйтем, и его губы сжались в тонкую линию, а глаза оставались непроницаемыми. — Какую? — спросил Коннор, ощущая себя не менее неловко, потому что со вчерашнего вечера все поступки отца казались ему крайне подозрительными. — Не расскажешь мне о Дз... — начал мужчина, но быстро исправился, — о своей матери? Коннор с лёгким раздражением вспомнил, что они договорились не говорить о ней, вот только сейчас всё изменилось, и враждебные насмешки Хэйтема остались в прошлом. Теперь же когда парень посмотрел на отца, то увидел только тоску. — Скучаешь по ней? — спросил он, нахмурившись. — Да, — тихо признался Хэйтем. — Она... разбудила во мне то, о чём я практически забыл. Коннор ничего не сказал, задумавшись над услышанным. Слишком часто Хэйтем прибегал к оскорблениям и юмору для защиты, поэтому казалось маловероятным, что он стал бы показывать свою уязвимость, не будь это важным для него, да и мать всегда прекрасно отзывалась об этом человеке. И всё же что из этого было идеалистической ложью, чтобы заставить парня поверить в то, что мужчина стал лучше? А важно ли это сейчас? И он решился, потому что как таковых причин скрывать это от отца у него не было. Пусть Хэйтем докажет свою историю или опровергнет. — Её звали Гадзидзио. Ты знал её имя? — Конечно, хотя произнести его было не так уж и легко. — Хэйтем даже слегка улыбнулся. — Поэтому я звал её Дзио. — Разумеется, — коротко выдохнул Коннор, который не слышал своё настоящее имя уже очень давно, потому что взял себе новое, английское, которое ему дал Ахиллес, ведь так было удобнее и оно помогало не привлекать к себе лишнего внимания. У его же матери не было причин для смены имени, насколько он знал. — Она сочла это ласковым обращением, а не отсутствием усилий с моей стороны, — пожал плечами Хэйтем. — Меня она называла... волчонком*, когда я был маленьким, — внезапно вспомнил Коннор, удивляясь, что забыл об этом. С течением времени всё, связанное с матерью, постепенно стиралось из памяти. — Не по-английски, — задумчиво добавил он, — хотя она и учила меня ему. — Когда мы встретились с ней, то поначалу я решил, что она меня не понимает, — одобрительно кивнул Хэйтем на слова Коннора. — Она не стала тратить время на мои наставления и просто научила меня кое-чему в сражении, выживании... любви. — Усталые, но благоговейные нотки в голосе говорили больше, чем слова; они выражали уважение, которое он питал к Гадзидзио. — Она была невероятной женщиной, преданной и находчивой. А ещё она очень сильно заботилась о тебе с того момента, как узнала, что носит тебя под сердцем. — Почему она была с тобой? — внезапно даже для самого себя спросил Коннор. Он не мог отделаться от мысли, что было ещё несколько причин, по которым отец понравился матери, например из-за своих плеч. Однако эта мысль быстро исчезла. Было очевидно, что Хэйтем сохранил в памяти только хорошее о матери Коннора, судя по тому, как он описал её, а ещё он явно любил её даже столько лет спустя. — Полагаю, что мы оба более-менее вошли в жизни друг друга. — Уголок рта Хэйтема дёрнулся, когда он задумался. — Мы были нужны друг другу какое-то время. Я познакомился с ней благодаря Ордену и помог ей выбраться из затруднительного положения, а она же взамен уделила мне немного времени. Коннор улыбнулся легонько, буквально чуть-чуть, но глаза Хэйтема засияли, когда он заметил это. — Так ты умеешь улыбаться, — сказал мужчина, из-за чего его сын мгновенно смутился. Хэйтем, видимо, понял это, потому что сразу же взял нож, лежащий между ними. — Может, уже закончим? Коннор молча кивнул, и старший Кенуэй продолжил своё занятие. Испытание закончилось довольно быстро вместе с раздражающим бритьём, и Хэйтем поднялся на ноги. — Спасибо, Коннор. Хочу, чтобы ты знал: я любил твою мать, — сказал мужчина и добавил уже значительно тише: — Если бы мог, я бы последовал за ней до конца. Едва ли это признание подходило для завершения разговора, учитывая, как сильно хотелось спросить Коннору, почему отец всё-таки оставил мать, если любил её так сильно. Обдумывая их разговор, парень осторожно снял с шеи перевязь, сделанную Саулом, и наконец-то смог разогнуть руку. Вот только плечо было по ощущениям неподатливым, как камень, и гримаса боли исказила лицо индейца от одного только движения рукой. Похоже, что и с переодеванием ему потребуется помощь. Коннор тихо выругался. — Проблемы? — поинтересовался Хэйтем, который уже стоял возле своей койки и теперь расстёгивал многочисленные ремни и застёжки. Коннор только покачал головой, затем вздохнул и, повернувшись, заговорил: — Не уверен, что смогу снять это без... — Помощи? — услужливо подсказал Хэйтем, которому явно пришёлся по вкусу такой поворот событий. Он небрежно бросил брюки и начал надевать новые. Коннор открыл было рот, чтобы возмутиться, но тут же закрыл его, разрываясь между желанием смотреть и отвернуться, однако стыд всё-таки победил, и парень уставился в дальний угол палатки, покуда не услышал звон пряжки ремня. — Какой скромный, — рассмеялся Хэйтем. — У вас что, в деревне совсем не было мужчин? Может, вас там было всего двое? Это уже был старый Хэйтем, к которому так привык Коннор. Парень нахмурился, но что-то в сложившейся ситуации не дало ему долго сидеть с таким лицом, заставляя невольно улыбнуться. Хэйтем наконец-то закончил доставлять Коннору неудобства и подошёл к нему, чтобы помочь. На секунду он задумался, осматривая торс сына. — Твоя рубашка достаточно свободная, так что, думаю, мы сможем снять её через голову, а потом уже вытащить руки, и тогда тебе не придётся сильно двигать плечом. Коннор согласился, хотя прекрасно понимал, что ему будет больно в любом случае, как бы сильно они ни пытались. Хэйтем подошёл к индейцу сзади, который повернулся так, чтобы отцу было удобнее задирать рубашку. Через мгновение рубашка соскользнула с его груди и достигла плеч, натянувшись с одной стороны, что подтвердило подозрения Коннора, который протестующий вскрикнул. — Ладно, — сказал Хэйтем и остановился, крепко держа в одной руке рубашку, а другой взял сына за волосы, которые становились всё длиннее, но парень не собирался их обрезать. — Ещё один рывок через голову — и самое худшее останется позади, — пояснил мужчина, а затем добавил: — Признаюсь, я ожидал большей терпимости к боли от ассасина. Мало того что Коннор был уязвлён одним только фактом, что не мог раздеться без посторонней помощи, так ещё острот отца ему не хватало для полной картины. — Давай уже, — прорычал он. Тамплиер оказался прав, потому что это оказалось действительно быстро и даже относительно безболезненно. Хэйтем отбросил рубашку в сторону и тихо ахнул. Коннор даже не сразу понял, что так заинтересовало отца, пока тот не коснулся его руки, невесомо, как осенняя паутинка, летящая по воздуху, и медленно обвёл чёрные кровоподтёки, покрывавшие всю руку от плеча до локтя. Прикосновение отозвалось тупой, едва ощутимой болью, поэтому парень смолчал. — Полагаю, эта причина достаточно весомая, чтобы жаловаться на боль, — заключил Хэйтем и обошёл Коннора вокруг, оценивая со всех сторон. Ассасин съёжился под внимательным взглядом отца, ощущая себя затравленным, но поймал себя на мысли, что это справедливо, учитывая, сколько сам до этого рассматривал мужчину. — Ты много тренировался последние годы, — отметил Хэйтем. — Это заметно. Молодец. Впервые отец открыто похвалил его, и Коннор ощутил, как на него нахлынула смесь удовлетворения и смущения, когда старший Кенуэй положил руку на здоровое плечо парня и медленно провёл ею по ключице и груди. Индеец весь напрягся от прикосновений холодных пальцев из-за дыхания зимы, скользящих по чувствительной коже. Он почувствовал мозоли у основания пальцем Хэйтема, когда его рука замерла прямо напротив сердца парня. Это опять происходило: жар и рёв в ушах; мысли, вернувшиеся к событиям прошлой ночи; вкус и отчаянная потребность в Хэйтеме на его губах. Коннор ощущал себя одержимым каким-то монстром, которому был неведом стыд и который только и жаждал внимания и привязанности. Парень с трудом сглотнул, ощущая, как от адреналина внизу живота затягиваются узлы, а странное жжение невероятно быстро овладело им. Хэйтем внимательно наблюдал за ним, и сердце Коннора ёкнуло, когда он увидел, как у того расширились зрачки. Тамплиер грубо толкнул ассасина на спину, из-за чего он всхлипнул от боли, лизнувшей плечо, а затем замер, с ужасом глядя, как Хэйтем забирается на него.