Эволюция революции

Кенуэи не были уверены в грядущем утре, а также в том, где может быть безопасно в центре Бостона с таким количеством подозрительных людей, поэтому ночь провели на чердаке. Что же касается собак, то Хэйтем оставил их привязанными на улице, потому что не был тогда уверен, как ему следует поступить с Коннором. Часть его стыдилась того, как тщательно он вынашивал идею убийства сына: просто зайти в этот полутёмный сарай и застрелить на месте; вторая же часть мучилась от непредсказуемости дальнейшего, после того как он не смог осуществить задуманное, от того, что он сейчас лежит рядом с Коннором в темноте, прекрасно помня, что ассасин сделал в тот день. Мужчина никогда не думал, что сможет разделить постель с убийцей своего возлюбленного, пока индеец незаметно не вонзил в него зубы. Однако разве Хэйтем не делал уже этого с Чарльзом на протяжении долгих лет? Он же спал рядом с человеком, чьи руки были в крови, и не испытывал никаких угрызений совести. Мужчина пошевелился, и одна из собак тявкнула во сне. Поначалу после сорвавшегося плана он собирался привязать их где-нибудь в углу внизу и так и оставить на ночь, но Коннор настоял самостоятельно отнести их по очереди здоровой рукой к ним наверх и положить на солому. То ещё было мучение для него, а уж знакомить их — вообще нелепо. «Коннор, — сказал тогда Хэйтем. — Это Честити, а это Прюденс... или наоборот... не знаю». Его сын несколько мгновений смотрел на смешных животных, которые тянули поводки, бешено виляли хвостами и капали слюнями, а затем присел на корточки, и собаки тут же запрыгнули на него, вылизывая и царапая грязными коготками. Как-то так всё и было. Сейчас же в полумраке Хэйтем различил, как одно из животных калачиком свилось на груди Коннора, а другое, которое только что пискнуло, раздражающе втиснулось между их телами. «Это определённо Честити», — решил он. Старший Кенуэй порылся в плаще, который был отброшен в сторону перед сном. Пальцы наткнулись на бумаги, унесённые из комнаты Чарльза, и он вытащил их. На пустом складе было слишком темно, чтобы разглядеть что-то, помимо бледных очертаний, но мужчина был не в силах уснуть из-за мыслей о Чарльзе и понимал, что должен прочитать всё. Тамплиер осторожно выбрался из груды спящих тел и пополз к лестнице. Где-то внизу должен быть фонарь, а если же его не найдётся, то всегда можно пойти прогуляться. Вот только теперь ему нужно быть осторожным... осторожным в своём собственном доме в Бостоне. Всё изменилось настолько сильно, что теперь ему приходилось ощущать себя преследуемым в собственном городе. Неужели он и в самом деле собирается сделать это? Отказаться от своего драгоценного ордена? Когда Хэйтем обернулся, прежде чем спуститься по лестнице, то посмотрел на Коннора, укрытого пушистой собачьей лапкой и хвостиком, и на его губах появилась полуулыбка. Этот мальчишка изменил правила игры, и мысли о сделке вызывали то облегчение, то отвращение. Стоило только снова оказаться на земле, как мужчина быстро обнаружил под чердаком груду ящиков, на одном из которых стоял затянутый паутиной фонарь; он взял его в руки, и тот закачался и заскрипел. Старший Кенуэй отставил его в сторону, чтобы поискать кремень и кресало, но на этом удача с ним распрощалась, так как поиски не увенчались успехом. Устало вздохнув, Хэйтем направился к боковой двери, через которую входил сюда. Всего несколько часов назад, входя в этот склад, он был абсолютно уверен, что сможет осуществить необходимое, а теперь, ощущая себя мальчишкой из-за того, что наивно тогда поверил в это, он снова выполз наружу, думая обо всех предыдущих целях, которые уничтожил без малейшего колебания. И только Коннор умудрился отговорить его, держа слишком близко к себе для удара. На то, чтобы найти фонарь поблизости от главных улиц, ушло не так уж и много времени, и Хэйтем зажёг свой от первого попавшегося. Подождав пару секунд, чтобы убедиться, что огонь не погаснет, он пошёл назад и уже через минуту сидел в углу заброшенного склада под чердаком, где свет меньше всего мог привлечь внимание Коннора, если тот вдруг проснётся. Мужчина устроился поудобнее на утрамбованной земле вперемешку с щепками от разбитого ящика и приступил к чтению. Большинство бумаг, которые он взял, было легко быстро просмотреть и выбросить: это были либо письма, которые он сам отправлял Чарльзу, либо небольшие заметки о вещах, которые Ли нужно было помнить. Хэйтема переполняла тёплая гордость, как это часто бывало, когда он наблюдал за работой Чарльза, что нигде в записях не было никаких упоминаний о конкретных местах или имён, кроме «Х» или ещё реже «Хэйт», что встречалось в основном в письмах. Глядя сейчас на эти бумаги, Хэйтем думал, что мысль о смерти Чарльза Ли абсурдная, равно как и то, что вскоре его похоронят и Хэйтем больше никогда не услышит его голос. Надпись на каждом листе была такой уверенной, что становилось очевидным: Чарльз никогда не видел будущего, в котором они не были бы вместе. И тут Хэйтем добрался до него — аккуратно сложенного письма в несколько страниц, не развёрнутого и не испачкавшегося от времени. Оно выглядело так, словно его никогда не разворачивали: линии сгиба были чёткими и нетронутыми. Старший Кенуэй взял его только потому, что на нём значилось его имя неразборчивым почерком. Когда свет лампы упал на чёрные чернила, которые расплылись в кляксы то тут, то там, что в жизни не позволял себе Чарльз в итоговом варианте; пальцы Хэйтема похолодели. Возникшее онемение распространилось на руки и по всему телу, а в горле пересохло. Хэйтем, я не сомневаюсь, что сегодня наступит конец целой эпохи. Твоего господствования или же моих страданий по тебе — не могу знать. Я никогда не умел предсказывать исход наших ссор, знаю только, что сегодня увижу смерть одного из нас. Жаль, что нет другого выхода. Я бы всё отдал, чтобы до этого не дошло, но так уж вышло, и мы должны извлечь максимум пользы из жребия, что нам выпал. Когда мы впервые встретились, я подумал, что никогда ещё не встречал более бесящего человека. Твои высоты были недостижимы, ты был несравненным достоянием ордена, и больше всего на свете я хотел быть похожим на тебя и завоевать твою благосклонность. Это осталось неизменным, Хэйт. Я всё ещё считаю, что ты лучший человек, порождённый орденом за столетие, а то и больше, и я бы умер за тебя. Собственно, я ведь и могу сегодня. Камень нашего преткновения, что и сделал этот день неизбежным, — твой отказ полностью посвятить себя нашим делам. Твоё мастерство оспорить нельзя, а вот воля... Хэйт, я никогда не видел, чтобы кто-то настолько великий падал столь низко. Ты потерял себя и то, за что мы сражаемся, и если ты не позволишь мне направить тебя хотя бы в этот раз, то боюсь, что будешь потерян для нас навсегда. Мы оба дали клятву поддерживать порядок, полностью подчиняясь ему, но ты нарушил её, и за это полагаются последствия. Пожалуйста, не думай, что это не ломает меня изнутри, Хэйтем. Я так долго смотрел на тебя снизу вверх. Ты был моим эталоном, отвагой и надеждой. Именно по этим причинам я должен противостоять тебе. Если ты не можешь понять, что именно внушил мне и остальным нашим людям, то, возможно, мне действительно пора стать твоим преемником. Я так сильно люблю тебя. Если же я погибну, то пусть это станет моей последней просьбой: умоляю, вернись к нам, поделись с нами своей силой ещё хотя бы немного и вспомни, для чего ты здесь. Я всё ещё верю в тебя. Если же падёшь ты, то я сохраню это письмо у сердца, чтобы всегда помнить, кто возвёл меня столь высоко. Я никогда тебя не забуду. Навеки твой, Чарльз. Если бы он искал слова утешения, способные убаюкать его, то был бы крайне разочарован. Весь остаток ночи Хэйтем так и не сомкнул глаз, и, когда утреннее солнце начало пробиваться сквозь щели в стенах, оно лишь больше наполнило его пустотой. Наконец мужчина пошевелился, ощущая боль во всём теле и желание найти утешение в объятиях ассасина, который дремал над его головой.