Home

Ему трудно дышать. От каждой попытки вдохнуть столь необходимый для жизни кислород, горло сжимает спазмом. Он заходится кашлем, инстинктивно тянется к шее рукой. И не может коснуться. В комнате темно и душно. Из-за плотно задвинутых штор понять, какое сейчас время суток, не получается. Он не знает, сколько времени прошло. Ощущения притупились, в голове стоит постоянный туман, что мешает мыслить здраво. Даже страх отходит куда-то на второй план. Юлий ерзает на кровати, гремит цепью от наручников. Говорить не получается. Он давно сорвал голос. Когда что-то пошло не так? Как он мог пропустить это? Не заметить безумие в столь родных и любимых глазах. Упустил момент. Не справился. Не помог. Вина вперемешку с сожалением скребутся где-то там, под ребрами. Это больно. Куда больнее, чем все те раны, что он успел получить за свою недолгую жизнь. Юноша пытается сесть, но ему едва ли хватает на это сил. Руки затекли, кажется, он уже стер в кровь запястья. Ему хочется вновь провалиться в беспамятство. Не видеть, не чувствовать всего этого. Укутаться спасительной темнотой. Отдаться ей без остатка, чтобы та убаюкала, успокоила израненное сердце, словно любящая мать. В замочной скважине щелкает, раздаются тихие шаги. Кровать с левого края продавливается под чужим весом, а у Юлия нет сил даже на то, чтобы открыть глаза. Хотя, возможно, ему просто не хочется этого делать. Ледяные пальцы касаются щек, проводят по ним нежно, почти ласково. Касаются сухих губ, слегка надавливают. — Юлий. От неожиданности его подкидывает на кровати. Голос хриплый, в нем нет ни одной знакомой нотки. Он скрипит, режет по ушам, и Юлий с радостью закрыл бы их руками, если бы мог. Юноша распахивает глаза, ему нужно время, чтобы сфокусироваться на чужом лице. По телу вновь пробегает дрожь, и Юлий чувствует, как липкие пальцы страха скользят по позвоночнику. Это не он. Не тот, кого он когда-то называл братом. В левом глазу Михаила провал. Где-то там, в глубине, искрятся миллиарды звезд. Они святятся изнутри, переливаются и пугают. По-настоящему пугают. Михаил склоняется над ним, его губы растягиваются в такой несвойственной мужчине усмешке. От него веет безумием и Юлий, как не старается, не может углядеть в человеке рядом с ним хоть одну знакомую черту. Михаил проводит языком по нижней губе, по ровному ряду острых зубов. Задевает клыками израненную кожу. Их поцелуи всегда были болезненными. Юлий мычит в знак протеста, но из горла вырывается лишь хрип. В уголках глаз собираются слезы, и он жмурится, в попытке сморгнуть их. Он бы отдался. Отдался весь, без остатка. Все же, ближе Михаила у него никогда и никого не было. Пусть пройдут десять лет, сотни, тысячи. Юлий помнил эти теплые и сильные руки, что в детстве казались ему такими большими. Помнил тепло, что исходило от брата. Помнил это чувство защищенности. Воспоминания, бережно хранимые в задворках памяти, то немногое, что у него осталось. В те минуты, когда больше всего хотелось сдаться, именно они помогали просыпаться по утрам и идти дальше. Но теперь… — Не надо, — где-то в глубине души ему стыдно за эти слова. Мольба срывается с губ против воли, продиктованная простым инстинктом самосохранения. Юлий чувствует себя загнанным в угол зверьком, которому не оставили шанса на спасение. Михаил отстраняется и Юлию кажется, что он все же потерял сознание. Всего на мгновение, но в глазах брата мелькает узнавание и… Страх? Он исчезает так же внезапно, как и появился. Губы вновь растягиваются в оскале. Михаил склоняется над ним, вонзает клыки в нежную плоть, зализывает ранки и как обезумевший шепчет «мой».