Our Time

Юнги больным себя не чувствует, хоть и градусник показывает тридцать восемь с хвостиком, но парню кажется, что сейчас он мог бы разгрузить целый вагон, например, картошки, а то и целых два. Внутренности дрожат до сих пор, а прикосновения чонгуковы ощущаются на коже разгорячёнными углями, переливающимися красным. Блондин на запястье, за которое его Гук держал, смотрит, почему-то думает, что там должны остаться красные следы от ожогов, но видит только белую, почти фарфоровую кожу. Мин хмурится и в потолок смотрит, вздрагивает от оповещающего об эсэмэске звука на телефоне. Хосок только что ушёл, поверив наконец-то, что ничего серьёзного с блондином нет, и простая простуда наравне с переутомлением вызвали обморок. Юнги улыбается, а тепло разливается меж рёбер, греет больше, чем одеяло и шерстяной плед. Обычное «Выздоравливай, Юнги-я.» и смешной смайлик в конце вызывают кучу положительных эмоций, ведь такая забота льстит. Юнги радуется тихо про себя, ведь он может спихнуть всё на подскочившую внезапно и так вовремя температуру, но другая сторона блондина эту радость не разделяет. Если из-за этой самой температуры кто-нибудь из друзей, например, Чимин, который слишком озабочен здоровьем Юнги, будет постоянно ходить вокруг да около со своим «Как себя чувствуешь?» или «Это точно просто простуда?», то Мин взорвётся. Нет, не то чтобы блондина это жутко раздражало или злило, даже радует, потому что за него искренне волнуются, но любящего спокойствие и где-то глубоко сидящего внутри Юнги ворчливого паренька это будет немного, так сказать, напрягать. Блондин клубком сворачивается, глаза прикрывает и заснуть пытается. На удивление у него получается, но Мин не радуется, хмурится даже сквозь сон. — Чонгук, хватит, отвали. — Мин пытается оттолкнуть пьяного Чона, от которого нелюбимым парнем виски за километр пахнет, но тот его к стенке прижимает, с тумбочки пару вещей сносит своими неуклюжими движениями рук. Мин в дом его не впускал, дверь перед носом пытался закрыть, но тот сильнее и больше раза в три, поэтому сейчас парень стоит зажатым между стеной и Гуком. Сейчас таким омерзительным и пьяным. Юнги плакать готов от несправедливости, в кровь свои пятки раздирать, чтобы убежать от Чона, никогда не видеть больше этого лица с ядовитой ухмылкой, но только подбородок выше поднимает, смотрит устало и шепчет приевшееся «Отвали», которое на Гука не повлияет никак, ведь тот продолжит то, что начал. — Отвали, отвали, отвали. — Как в бреду повторяет Юнги, изворачивается в чужих руках, давно потерявших то тепло, которое всегда спасало шатена от проблем, прогоняло холод. Сейчас этот холод исходит от когда-то родных рук. — Малыш, хватит брыкаться, тебе же хуже будет. — Заезженная фраза, которую Мин и ожидал услышать. Он её в голове прокручивал, но надеялся, что хотя бы в этот раз Гук поймёт, что Юнги не хочет, что пора бы уже уйти и оставить парня в покое, перестать ломиться в дверь посреди ночи, стучать кулаками и будить соседей. Мин жил бы спокойно, своей размеренной жизнью, если бы не связка ключей, что всегда у Гука в кармане и соседи, грозящие вызвать полицию. Юнги никогда не знает, когда Чонгук придёт, всегда в разные дни, но всегда в одно и то же время, со зловонием алкоголя и сигарет. Мин прикрывает устало глаза, вздыхает и, собирая все силы, отталкивает от себя расслабившегося парня, уже подумавшего, что Юнги сдался. Шатен бежит в свою комнату, спотыкаясь о тумбы и ударяясь о косяки, почти прикрывает дверь, но Гук успевает подставить руку. Парень прикусывает губу и пытается хлопнуть дверью, но Чонгук только ухмыляется, второй рукой за деревянную поверхность хватается и распахивает дверь настежь. Юнги от озверевшего взгляда, который, кажется, жёлтым ядовитым цветом переливается, пугается, оборачивается по сторонам, на задворках сознания понимает, что этого не избежать, что всё равно в конце Мин под Чонгуком окажется, терпеть его грязные руки будет на своём теле, пока тот своего зверя удовлетворять будет. Юнги из-за Чона сам теперь в этой грязи, Гук постоянно его в неё втаптывает, по фарфоровой коже размазывает, своим недотворением любуется, кайф от этого испытывает, а Юнги в этой грязи задыхается, сбежать пытается, но чёртов Чон Чонгук постоянно догоняет. Догоняет и ещё больше своих отметок ставит. Смешно, но Гук постоянно именно пьяным к нему приходит, именно под действием алкоголя до него доёбывается и хочет. Только под действием алкоголя свои чувства признаёт. А Юнги от этого отвратно до скручивания живота, до противного привкуса во рту. Сколько бы он ни пытался вразумить Чонгука или сбежать от него, это постоянно заканчивается такими ночными появлениями. — Остановись, пожалуйста. — Юнги не просит, почти молит, он не выдержит ещё одного такого визита. Чаша переполнена до краёв. До Чонгука не доходит, словно он за стеной находится. Он улыбается странно, скалится, ближе медленными шагами подходит, а Мин в кровать ногами упирается, обходит её быстро, по сторонам глядит, спасения ищет, как олень, которого волк в ловушку загнал. Юнги ягодицами в стол упирается, а Чонгук руками вдоль бёдер проводит, упивается страхом в глазах напротив, носом в шею зарывается, ладонью талию сжимает, а на миновских ресницах хрупкие слёзы застыли. «Пожалуйста» снова с губ срывается, а Чонгуку это даже больше нравится, чем матерящийся Мин, смотрящий с дикой ненавистью. Эта ненависть Чонгука убивает и сама же превращает в наркомана, которому доза нужна постоянно, но он себя на выдержку проверяет, мучает, чтобы потом насладиться, чтобы глаза от удовольствия закатывались, а пальцы на ногах поджимались, чтобы потом на своей жертве, наркотиком прозванной, всё выместить. Чтобы в каждый раз, словно в первый. Эта ненависть из Гука делает сумасшедшего, помешанного на своём сокровище, из него все силы высасывает, а потом сама же их и придаёт. Она его закаляет, заставляет страдать изо дня в день, причину этой ненависти постоянно в поле зрения подсовывает, а потом ночью над этой же причиной позволяет полностью и целиком власть держать, всё зло на ней вымещать. Эта ненависть с любовью воюет. Выигрывает. Лидирует. Но та не отстаёт. Все силы в себе собирает, а потом Гука мучает. Совесть есть у каждого, и Чонгук не исключение. Она его каждую секунду после таких ночей мучает, заставляет все пытки ада пройти, а что ещё хуже — все пытки, всю боль, что Юнги постоянно чувствует. И это заставляет ненависть затихнуть, но не навсегда. Она пока сил набирается, растёт и снова нападает. И так по кругу. Замкнутому, но никто из этих двоих поделать ничего не может. Нет, не так. Просто никто ничего не предпринимает. Или предпринимает, но выбор неправильный делает, а потом сам же и жалеет. Юнги последний рывок к небольшому туалетному столику делает, падает на колени, ударяясь лбом об его угол, потому что Чонгук за руку схватил. Парень хватает стопку журналов, духи и чашку, которую давно надо было убрать, и поочерёдно назад кидает, не смотрит, не пытается прицелиться, просто кидает в надежде, что попадёт в Чонгука. Эта надежда разбивается, и тысячи осколков в Мина же попадают, некоторые из них в кожу больно впиваются, а некоторые под ногами валяются, и колени их собирают. Шатен тыльной стороной ладони слёзы вытирает, на спину переворачивается, всхлипы в себе еле сдерживает и смотрит на ноги Чона, отодвигается дальше, а когда уже лопатки встречаются со стеной, то он готов начать скулить жалобно. Чонгук улыбается, следя за этой картиной, думает, что такой беззащитный Мин ему нравится до одури. Это вставляет больше, чем какой-нибудь наркотик. Гук хочет накинуться на парня, но растягивает это удовольствие, кулаки сжимает, а уже чувствует, как на кончиках пальцев чужой жар разряды тока разносит, как сладковатый привкус, перемешанный с горечью, на языке мёдом ложится. Чон звереет от одного взгляда Юнги, в котором сил на сопротивление не осталось, а желание покончить с собой граничит с желанием врезать Гуку. Вот только покончить с собой ему Чонгук не даст, а если не успеет, то на тот свет пойдёт, оттуда достанет, себе заберёт, дальше пытки продолжит. Во всех жизнях догонять будет, во всех обличьях к нему придёт, во всех веках и мирах жить будет, но не упустит. Гук на корточки присаживается, на щёки пальцами давит, приближается к лицу, оставляя между бледными губами жалкие сантиметры, проводит по ним языком, шепчет: — Малыш, я не остановлюсь, пока ты жив. Не остановлюсь, когда ты умрёшь, потому что всё равно снова тебя встречу. Не остановлюсь, даже когда умру, потому что встретишь меня ты. Разве не понимаешь? — Чонгук смеётся. Смеётся, как смеялся бы самый сумасшедший человек в мире, которого никто поймать не может, а тот радуется над своими победами, в очередной раз набивая свой желудок человеческой кровью, ведь она самая противная на вкус. Гук давит на щёки больше, а Юнги бьётся затылком о стенку, пытается отключиться, чтобы всего этого не чувствовать не видеть, но Чон свою руку подставляет, и теперь Мин теряет последний шанс на отключку. Парень закричать хочет во всё горло, сам Чонгука втоптать в эту грязь, но, что до спазмов в животе смешно, всегда есть это долбанное «Но», кожу заживо с шатена сдирающее. — Отвали от меня. — Тихо шепчет Мин, сил, чтобы элементарно и чётко отказать, нет. Парень смотрит прямо в глаза, не пугается безумия на дне чужих тёмных зрачков, наоборот, видит в них что-то жалкое и бессмысленное. Гук разжимает пальцы, что Мин уже было подумал, что всё кончилось, только боль, завывающая где-то меж рёбер, даёт усомниться в этом, подсказывает, что конец далёк и вряд ли будет у них когда-то. А если и будет, то только один. — Никогда. — Также шёпотом. Чонгук врывается в рот грубым поцелуем, свой язык проталкивает, не обращает внимания на сопротивление и за запястья хватает, в одной ладони своей огромной их сжимает. Гук кусает нижнюю губу до крови, этот вкус на языке чувствует и с ума сходит, словно в горячку впадает, жар по всему телу расходится, с ног до головы языки пламени его вылизывают, а Юнги в агонии бьётся, пытается укусить побольнее, но это только ещё больше в Чоне желание распаляет. Чужой язык по ряду зубов проходится, с миновским хищную игру заводит, а потом губами его посасывает, капельки крови выступившие из лопнувших и новых ранок слизывает, глаза закатывает. Гук встаёт, резко шатена на себя за запястье потянув, из-за чего Юнги не сдерживает стона боли, что для Чона как колыбельная от мамы звучит, только не успокаивает, а, наоборот, заводит. Чонгук его на кровать валит, сверху нависает, руками под футболку забирается и шею целует, всё артерию языком лижет, пытается зубами не прокусить. Руки над головой заламывает, а коленом на пах давит, и Юнги воет от боли и отвращения, плачет от избытка чувств, захлёстывающих его с головой, от несправедливости, что так плохо с ним поступает. Мин головой вертит в разные стороны, всё шепчет своё «Отпусти», скулит, лишь бы не чувствовать чужое тело, давно потерявшее весь жар. Гук давно льдинами покрылся и согреться пытается об Юнги, но делает это крайне неправильно. Юнги голову назад откидывает и жмурится, когда Чон со всей силы ударяет кулаком по лицу разбивая губу в кровь, а затем зализывая рану, собирая горькую сладость. Останавливается, смотрит на Мина, такого хрупкого и уставшего, усмехается ядовито. — Ты не понял, глупый малыш? — Выгибает бровь Гук. — Никогда. — Клеймо в виде своего имени на сердце ставит. — Никогда я от тебя не отстану, никогда не отпущу. — Приговор выносит. Юнги просыпается от громкой попсовой музыки на своём телефоне. Мин садится на кровати, слышит гулкое эхо, как сердце отбивает чечётку в каком-то странном своём ритме, руку на него кладёт, думает, что оно сейчас выпрыгнет из груди в прямом смысле. Блондин моргает часто, пытается все те эмоции того Мин Юнги отогнать, но тот Мин Юнги — это Мин Юнги сейчас, тогда и завтра, поэтому все эмоции парень как наяву чувствует, словно произошло это несколько минут назад или ещё происходит. Парень пару минут соображает, весь сон в голове ещё раз прокручивает и вздыхает, трёт глаза и только сейчас понимает, что он плакал. Влажные от застывших слёз щёки холодные и немного липкие. Парень массирует виски, а попсовая песня давит на барабанные перепонки, Мин будто в прострации находится, шею прячет и головой трясёт. Тянется к тумбочке, где телефон, уже спокойно лежащий находится, смотрит на пропущенный и откидывается на кровати, проклинает Пак Чимина, из-за которого он, возможно, упустил что-то главное, ведь не зря же Чонгук всё твердил, что никогда не отпустит. А если в этом сне проскочила какая-то нить, ведущая к началу? Юнги готов проклинать и благодарить Пака. Проклинать, потому что он мог всё понять, почему он вообще всегда разные жизни живёт и почему постоянно встречается с Чон Чонгуком. А благодарить, потому что перенести на себе изголодавшийся взгляд Чонгука, его руки и вообще присутствие рядом, такого пьяного и мерзкого, невозможно снова. Телефон снова трещит, а Юнги, вздохнув и прикрыв глаза, отвечает, не может не улыбнуться на возмущения Чимина о том, что Мин не берёт трубку сразу.

***

— Хён заболел. — Скорее утверждает, чем спрашивает Тэхён, который весь телефонный разговор стоял рядом с Паком, и кивает сам себе, складывая руки на груди. Парень не обращает внимания на чиминовское «Ага» и смотрит обиженно на Хосока, который, мало того, что опоздал на занятие из-за Сары, что вечно около него трётся, так ещё и сейчас смеётся с ней весело и танцует в паре. Из ноздрей и ушей Тэ сейчас точно дым пойдёт, весь зал заполнит, что никто ничего не сможет видеть. Ким продолжает пилить эту «парочку», знает, что Хосок всё чувствует и ужасно нервничает, ведь наигранный смех говорит за себя, а движения, которые он путает последнюю минуту, сдают с потрохами. Тэ квадратную улыбку показывает, когда Чон мимолётный взгляд на него кидает, и всем своим видом дает понять, что следит за Хосоком внимательно. Тэхён, вообще-то, всегда это показывает, даже не старается скрывать, видит реакцию парня и, удовлетворённый, всегда начинает заковыристый диалог с намёками на то, что у Чона отменная задница или ещё что-то в роде этого. Сейчас бы Тэхён начал разговор, попросил бы показать ещё раз движения, потому что не уверен в том, что правильно их делает, придумал бы что-то, но сейчас рядом эта Сара ошивается, своим милым голоском «Оппа» протягивает, маленькими ручками по груди бьёт, если Хосок над ней подшутит или ещё чего, сверкает своими глазками и дует губы. Тэ кулаки сжимает, продолжает просто в стороне стоять и наблюдать, самому себе нервы и самоуверенность портить. У Тэхёна ревность по крови разливается, всякий бред под ухо шепчет, изнутри колет. Из этого всего бреда он действительно здравую мысль находит, правду, от которой сердце бешено колотиться начинает. Сара же лучше и превосходит его во многом. Она вообще девушка, и Хосок может не по мальчикам, а сейчас Тэ строит странные иллюзии, что потом разобьются подобно фарфоровой вазе. Только парень из-за этих мыслей своего не перестанет добиваться. Если Хосок его отошьёт, то ладно, если нет, то Хосок его. Ким не хочет сейчас своё настроение портить, хоть и одна картинка перед глазами, где Сара с Чоном веселятся вдвоём, делает это с радостью, он отбрасывает эти мысли, усмехается, когда ловит на себе взгляд Хосока и, подмигивая, прыскает в кулак, когда тот спотыкается о свою же ногу. Чонгук, стоявший около колонок и успешно делающий вид, что ищет подходящую флешку и проверяет музыку, на самом деле пытался уловить суть чиминовского разговора по телефону, как только услышал громкое «Юнги-хён!». Гук хочет удостовериться, что с Мином всё в порядке, и что тот сходил к врачу, а его головные боли, от которых парень чуть ли не плачет и пополам загибается, пройдут. Самочувствие Юнги беспокоит по непонятной причине, ведь тот обычный студент, за которого, конечно, он немного переживать-то должен, но это беспокойство переходит за грань. Гук не знает почему, но этот парнишка привлекает. Своей внешностью, характером, голосом и бесконечной вселенной в глазах, смешанной с детским блеском радости. К Юнги тянет, словно между ними есть невидимые нити, что всё меньше каждый день становятся, к друг другу их приводят, чуть ли носом не сталкивают. А ещё это чувство заинтересованности, какого-то желания находиться рядом с блондином и, словно он его уже раньше встречал, заставляет задуматься о Мине больше. Настолько, что последние дни Гук не может выбросить из головы прямую осанку, белокурые волосы и сахарную улыбку. Чонгук всё пытается вспомнить, где же он видел его, но всё тщетно, в конце концов, он пришёл к выводу, что, скорее всего, ему кажется. У Чона на задворках подсознания есть что-то, что блондина касается, но он эту мысль за хвост всё словить никак не может, бегает за ней, но она, мать твою, настолько проворная, что даже самый умный ястреб её поймать не сможет. Надо, чтобы эта мысль сама к нему в руки пошла, но она не идёт, а Гук вспомнить нормально не может. В их первую встречу, когда Гук на него наорал, ему показалось, что этот полный уверенности взгляд и грубый голос, который тот, Чон уверен, еле под свою власть взял, он уже где-то видел и слышал. Где-то, но он не помнит. Это расстраивает. Чонгук, кажется, к Юнги интерес чувствует, возможно, даже симпатию. Не то чтобы Чонгук гей или, наоборот, чувствует неприязнь к гомосексуалистам, у него даже были в Америке связи с парнями на одну ночь, а был и один, с которым он встречался, но их отношения длились неделю из-за чувства дискомфорта у Гука. Просто Мин красивый очень, а не очень приличные мысли иногда всё-таки прокрадываются в голову к мужчине, из-за чего он чувствует себя педофилом. Юнги нет двадцати, а Чону уже двадцать с хвостиком. — Чонгук-сонбэним, давайте повторим ещё раз новую связку. — Внезапно Тэхён над ухом басит, а Чон смотрит на него стеклянным взглядом, сначала не понимает, не успев упасть со своего мирка в этот, а потом кивает утвердительно головой. В голове проносится мысль, что неплохо было бы спросить у Тэ что-нибудь о Юнги, но он встряхивает головой. Ему кажется это весьма глупым, поэтому Чон только кулаки сжимает и думает, что он обязательно всё спросит у самого Мина, постарается даже выпить с ним кофе по случаю, чтобы разобраться с собой и своей недосимпатией. Чон включает музыку, но к ребятам не подходит, направляет взгляд в их сторону, делая вид, что наблюдает за ними, а на самом же деле думает, как бы Юнги станцевал. Желание увидеть, как блондин танцует, желательно, чтобы в зале они вдвоём были, пульсирует в голове, вгоняет в краску, ведь опять же таки Гук себя педофилом чувствует. Такие мысли из головы гнать надо прочь, но мужчина только губу прикусывает. В голове мигает красным какая-то картинка с Юнги, где они разучивают какую-то связку, но возникает вопрос, потому что блондин вовсе не блондин, а розоволосый, да и связка странная, больше эротичная. Гук не припоминает, чтобы при работе здесь он видел Мина с розовыми волосами или чем-то похожим на розовый, не припоминает, чтобы учил с ним интимные связки, точнее, вообще их никогда не учил. Мужчина хмурится, трёт переносицу и качает головой, думая, что показалось. Так или иначе, заинтересованность это или что-то ещё — Чонгук будет решать потом, а сейчас надо снова вернуться к танцам. Гук смотрит на часы на своём телефоне, губы вытягивает трубочкой и считает в уме, сколько времени ему понадобится, чтобы собраться на встречу с семьёй. Чонгук прогоняет ещё пару раз связки, а потом отпускает всех, кивая ребятам на прощание. Тэхён у зеркала движения отрабатывает, косится на пьющих жадно воду Хосока и Сару, которая улыбается и говорит что-то. Кима невероятно злит, что эта девчонка постоянно к Чону лезет, особенно на хореографии, а что ещё больше — ответная улыбка парня, из-за которой у Тэ все внутренности закипают, а кровь в кипяток превращается. Парень чуть ли не рычит, всё больше движение повторяет, ускоряется, не замечает, как Чон давно на него удивлённый взгляд перевёл. В этом удивлении есть ещё и некоторое восхищение, при виде которого Тэ бы задрал подбородок, улыбнулся нагло и подмигнул в сотый раз, но сейчас в нём течёт бурлящая жидкость, сводящая ноги. Парень слышит всегда звонкий голос девушки, слух режет «Когда ты уже выполнишь своё обещание? Я голодна до чёртиков, так что сейчас хороший момент, чтобы угостить меня ужином!». Тэхён губу до крови прикусывает, еле сдерживает в себе порыв подойти и разнять этих двоих, нет, Хосока при Саре поцеловать, в руках сминать его ягодицы и кусать губы до выступающих капелек крови, как сейчас это делает Ким. В какой-то из вселенной это сейчас и происходит, но не в разрушающей всю идиллию реальности. Тэхёну Хосок так никогда не улыбался. Тэхёну Хосок никогда рукой волосы не трепал. Хосок вообще всегда Тэхёна отвергал, показывал, что тот его раздражает, что бесит до чёрных пятен перед глазами, а Ким не понимает, потому что успокаивает себя мыслью, что Чон иголки свои выпускает из-за непонимания своих же чувств, возможно, непринятия. Нет, Тэхён не говорит, что точно знает, что любовь к дяде у него ответная, просто хочется в это верить. У Кима в голове несколько миров есть, и во всех них он с Хосоком вместе, но для начала Чон всегда борется до последнего, не принимает ничего, не верит, пока его носом в реальность не ткнут. Эти иллюзии пропадут точно так же, когда Тэ носом ткнут в самую настоящую реальность, где Хосок его по-настоящему отталкивает, а потом избегает, считая племянника омерзительным. Но сейчас этого не происходит, сейчас Хосок не знает, что Тэ любит его не как родственника, а как парня, предмета своего обожания. Тэ не слышит хосоковское взволнованное «Эй, Тэхён», которое он повторил уже несколько раз, продолжает отрабатывать движение, пыхтит, лицо уже приобрело красный оттенок, а пот стекает со лба. Перед глазами не зеркало с его отражением, а Хосок с Сарой. — Эй, Тэхён. — Ким останавливается, когда ладонь Чона сильно сжимает его плечо, разворачивая лицом к себе. — У тебя… классно получается, пошли домой. — Хосок не знает, с чего вдруг хвалит парня, но Тэ выглядит расстроенным, даже разозлённым. Чону думается, что тот ведёт себя так, потому что собственные движения не нравятся, как когда-то у самого Хосока было, и чтобы это исправить Чон оставался в репетиционном зале очень долго, доводил себя до состояния, что встать с кровати из-за боли в икрах невозможно было по утрам. Ему это состояние знакомо, но он не хочет, чтобы племянник изводил себя. Одна такая мысль резкой болью в сердце отдаётся, поэтому он плечо ещё сильнее сжимает. — У тебя завтра ноги болеть будут, прекращай, — мягко говорит Хосок, похлопывая Кима по плечу. Тэхён дышит сбито, рот приоткрыв, смотрит то на Сару, то на Хосока. В зале остались только они трое, а у Кима ощущение, будто зал сплошь забит людьми, а воздух из-за этого спёртый становится, парень хмурится, носом ведёт и руку парня со своего плеча скидывает, головой мотает в разные стороны. Тэхён к зеркалу лицом разворачивается, через него смотрит на Чона, кулаки сжимает, чтобы не сорваться, язык прикусывает, чтобы лишнего не наговорить. Ревность съедает целиком, ни кусочка не оставляет, в зверя превращает. — Не хочу. — Звучит грубо, но Тэ не может контроль над собой взять, шею разминает, движения руками делает из-за небольшой боли в спине. — Тэхён, ты не можешь задерживаться здесь дольше меня, потому что ключи доверяют только мне из всех студентов. — Решает по-другому подойти к младшему Хосок. Нет, ну этот мелкий засранец такой настойчивый, что ему хочется врезать между рёбер. Старшему кажется, что племянник похож на маленького, чем-то обиженного ребёнка. Что ещё больше удивляет Чона, так это то, что Тэ на его слова язык вытаскивает и начинает по новой отрабатывать движения. — Можешь не переживать за зал, мы с Чонгук-сонбенимом неплохо общаемся. — Ким даже взгляда на него больше не бросает, а Сара наблюдает за всей этой картиной молча, но ей так хочется ударить Кима бутылкой воды по голове, потому что тот будто специально тянет время. — Ким Тэхён, я, блять, твой хён, так что слушайся! — Тэ не может ухмылку на губах спрятать, когда Чон мило топает ножкой. Как он любит, когда хён делает такой жест, не объяснить словами. Если пару минут назад Хосок просто хотел уберечь племянника от утренней адской боли и несчастных попыток встать, то сейчас это просто дело принципа, потому что чёртов мелкий никогда его не слушает, делает всё наперекор. Специально. Тэхён улыбается довольно, уже остановившись, открывает рот, чтобы протянуть «Хосок-и», что так выводит старшего из себя, но лицо сразу серьёзным становится, когда к ним подходит до этого стоявшая в сторонке Сара. — Хосок-оппа, просто дай Тэхёну попрактиковаться, а мы пойдём покушаем. — Тэ вздыхает громко, смотрит несколько секунд на ручонку, сжавшую рукав кофты Хосока, а потом смотрит парню прямо в глаза. Чон зависает, встречаясь взглядами с племянником, в котором одни огни горят, но поочерёдно потухают, и за этой картиной старшему отчего-то наблюдать неприятно. Хочется, чтобы эти огни в глазах Тэхёна целую вечность горели. Тэхён больше не горит желанием повторять движения в пустом зале. Смотрит на хлопнувшую дверь непонятным взглядом, в котором злости и растерянности больше, чем соли в океане, и губы кусает, своё отражение в зеркале таким же взглядом буравит. Кажется, впервые в одной из его вселенных Хосок от него уходит.

***

Чимин болтает ногами под столом, потягивая кофе из трубочки и одновременно переписываясь с Юнги. Пак улыбается, когда друг присылает ему хмурый смайлик на его «Я скоро приеду», а затем и «Тебе, кажется, завтра зачёт сдавать, так что сиди и зубри, а не ко мне приезжай». Рыжий дует губы, будто парень это увидит, а потом кивает сам себе головой, решая, что к зачёту надо хорошенько подготовиться, а потом можно сразу к блондину. Пак после тренировки зашёл в кафе за кофе, но не удержался перед соблазном купить горячее какао и пирожное, посидеть чуть в уютной обстановке, отдохнуть, а потом собрать все свои силы и пойти домой лениво, готовиться к тесту. Парень потягивается на диванчике, смотрит на время и про себя говорит, что ещё пять минуточек посидит. Чимин поджимает губы, а «Неплохо было бы посидеть с Намджуном» проносится в голове, вызывая улыбку на пухлых губах, но работа Кима категорически объявляет жестокое нет, ведь старший зависает на ней долгое время, почти живёт там, а освобождается рано, только когда они с Чимином договариваются о встрече. Рыжий вздыхает тяжело, собирается уже уходить, как замечает, что в кафе зашёл Тэхён со своей кислой миной, на которой написана ненависть ко всему миру. Пак прыскает в кулак и смотрит на него пристально, пока Ким не замечает Чимина и не идёт к нему за столик, плюхаясь, бросая рядом с собой. Тэ щекой о кулак опирается и начинает прожигать дыру в столе, а парень наблюдает за другом, еле сдерживая смех. По непонятной причине Ким всегда кажется Паку смешным и довольно несерьёзным, возможно, это из-за детского характера Тэхёна, а возможно, Пак привык к постоянной дурашливости и никакой серьёзности. Чимин не спрашивает ничего у Кима, когда к ним подходит официант, просто повторяет заказ, мило улыбаясь парню. Пак протягивает стаканчик, в котором ещё есть остывшее какао и смотрит внимательно, ничего не отвечает на благодарный кивок. Рыжий подбородком упирается на кулачки и смотрит на парня перед собой большими глазами, явно ожидая пояснения такого настроения Тэ. А тот, громко поставив стакан и допив сладкую жидкость, хмурится, прокручивая слова Сары, как она сжала в своей руке хосоковскую кофту, почти на себя потянула, а Чон, просто посмотрев на него, хлопнул негромко дверью, недовольный, что его не слушаются. Тэхён считает, что недовольным должен быть только он. — Бесит. Раздражает просто. — Выдаёт Тэ негромко, шипит почти и стакан в ладони сжимает, губы кусает, а Пак не понимает, но догадывается. Кто же может бесить Тэхёна? Наверное, Хосок. С кем у Тэхёна вечные перепалки? Наверное, с Хосоком. — Хосоки-хён? — Выгибает бровь парень и кивает головой принёсшему заказ официанту. — Он опять тебе нагрубил? «Да» доносится до парня, и он мило носиком шмыгает, облокачиваясь спиной о спинку кресла и складывая руки на груди. Тэхён же прикусывает себе язык, чтобы не сказать ещё и имя Сары, а просто кивает головой и принимается ковырять ложечкой пирожное, постоянно хмурясь, и не перестает думать о том, где же сейчас Хосок с Сарой находятся, что делают и, вообще, что чувствуют друг к другу. — Не понимаю, почему он ведёт себя так с тобой, — вроде бы говорит себе Чимин, произнося вслух, даже бубня, но Тэ на это пожимает плечами, надуваясь ещё больше. Тэхёну обидно и неприятно, а на душе кошки скребут, ядовитая ревность иголками колет в спину. Ким кулаки то сжимает, то разжимает, головой вертит, улыбку натянуть пытается, чтобы в шутку разговор перевести, потому что говорить об этом не хочется от слова «Совсем», но сам не может перестать думать о том, как сейчас Хосок с Сарой где-то сидят и ужинают вдвоём. Добивает, что они только вдвоём и никаких лишних друзей или знакомых с ними нет. Чимин молчит, не пытается разговор вести, видя, что из Тэ дым чуть ли не валом идёт. Друга даже жалко в меньшей степени становится, ведь Хосок, по совместительству дядя, с которым Тэ живёт в одной квартире, постоянно обращается с ним как с человеком, которого яро ненавидит и презирает. И Паку становится обидно за Тэхёна. Чимин причин такого поведения не знает, выяснить пытался, но Хосок упрямо твердит о «Он пожирает меня одним своим взглядом», а Чимин просто не может воспринимать это всерьёз. Или рыжий слепой и не замечает этого, или Чон преувеличивает и накручивает себя попросту. — Тэ, просто продолжай бесить его. — Улыбается Пак, обнажая ряд ровных зубов, а Ким усмехается. Пак других слов не находит, чтобы гнев Тэхёна сменился на обыденное веселье, рот открывает, чтобы пошутить, но слышит знакомый смех и смотрит на заходящих Хосока с Сарой. Удивлённое «О» вырывается само собой, а Тэ не поворачивается, сначала услышав звонкий смех, а затем увидев лицо Пака. Парень чувствует на себе чей-то взгляд, спину сверлящий, но так и не оборачивается, следит за глазами Чимина, пока тот постоянно за спину Кима поглядывает и улыбается растерянно. Хмурость на лице Тэхёна не пропадает, что Паку не нравится, парень губы кусает и в чашку свою смотрит, кулаки сжимает, что рыжий не может не заметить, когда слышит тоненький голосок Сары, а затем негромкий голос Чона. Эти двое уселись за столиком через их. Хосок не может перестать чуть выглядывать из-за Сары и смотреть на сгорбленную спину племянника. За столиком, стоящим между ними, никто не сидит, поэтому Чон отодвигает стул немного в бок, снова взглядом пилит, точно знает, что младший чувствует всё. Противное чувство вины расползается по всей груди, до горла добирается и душит своими жилистыми руками, перекрывая все пути к кислороду. В помещении душно становится, из-за чего Чон воротник чистой футболки оттягивает. Парень хмурится сам себе, всё никак не может разобрать, почему виноватым чувствует себя, хотя должен бы, наоборот, Тэхён. Но парень выглядит насупленным слишком, и Хосок, уже не слушая сидящую рядом девушку, начинает искать причины такой внезапной обиды. На ум ничего не приходит, хотя сверкнула один раз мысль, что Чон слишком груб с младшим, и тому обидно, но Хосок сжимает губы в тонкую линию и головой качает. Он сегодня почти не грубил ему, а на тренировке даже беспокоился, просил закончить репетировать, потому что не хотел, чтобы у младшего ноги болели. А из-за чего появилась такая угрюмость — непонятно. Хосок приподнимает уголки губ, встречаясь взглядами с Чимином, на что тот хмыкает и демонстративно отворачивает голову, переводя взгляд на Тэхёна. Парень хмурится и хмыкает, смотрит на Сару, кивая ей, словно слушает, а потом снова возвращается пилить спину Тэ. В какой-то момент Чон чувствует себя на месте Кима и от этого становится не по себе. Мурашки пробегаются по всему телу, а брови сводятся к переносице. Хосок не может отвести взгляда от Тэхёна, словно тот сильным магнитом притягивает, следит, а каждым его малейшим движением, ему кажется, что он испытывает на себе роль маньяка, который внимательно наблюдает за своей жертвой. Но Чон никакой не маньяк, а Тэхён не его жертва, здесь, скорее всего, всё наоборот будет. Хосок вздыхает шумно через нос, переносицу трёт. «Может, это вообще не из-за меня» проносится в голове как успокаивающее. Чон себе это талдычит несколько раз, а потом улыбается девушке, но не перестаёт мимолетные взгляды кидать вплоть до ухода Тэхёна с Чимином.

***

Два дня спустя Юнги спускается по лестнице на первый этаж после дополнительного занятия с Ким Сокджином, напевает себе под нос мелодию, которую на протяжении часа пытался повторить на фортепиано и, сказать честно, у него получилось довольно неплохо, как он думал до этого. Правда преподаватель Ким посмеялся и сказал, что мелодия какая-то грустная, а на фестивале вряд ли кто-нибудь захочет, кроме веселья, испытать грустные эмоции, но добавил, что если народ расплачется, то пока что невидимый плюсик летит в корзинку блондина и, возможно, превратится в хорошие баллы. У парня в руке нотные тетради, на плече свисает на одной лямке рюкзак, Юнги вприпрыжку и не торопясь спускается по лестнице в приподнятом настроении. С самого утра его не беспокоят навязчивые мысли о Чонгуке, чему парень сильно рад. Мин пролежал дома два дня, но дома дурью не маялся, как хотелось бы, а старательно переписывал конспекты, которые скидывал ему Хосок, и сочинял мелодию, записывая все мысли в тетрадь. Отвлечься от Чонгука получалось только за учёбой или созданием музыки. — Юнги, подожди! — Доносится откуда-то сверху, и Мин поднимает голову, видя спускающегося по ступенькам Чонгука. Сердце в буквальном смысле уходит в пятки, бешено ускоряет свой ритм, а Мин глазами хлопает, уставившись на мужчину, и на месте замирает, подумывая сбежать. — Здравствуйте, преподаватель Чон. — Вежливо кланяется Мин, ещё ни разу за сегодняшний день Чонгука не увидев, парень этому радовался, но, видимо, всему приходит конец. Голос он контролирует с трудом, но, прокашлявшись, у него получается унять трясущиеся губы и прилипший к нёбу язык. — Вы что-то хотели? — Глаза бегают по всему коридору, останавливаясь на верхней пуговице рубашки Гука. Уже довольно поздно, все занятия закончились, и в университете осталось немного студентов, Юнги ворчит про себя, что сонбеним мог уже давно свалить куда-нибудь, чтобы Мин с ним не столкнулся. — Да. — Кивает головой Гук и чешет затылок. — Ты ходил к врачу? — Слетает с языка прежде, чем мужчина обдумывает, что, в принципе, сказать-то. Что-то внутри Чона в крепкие узлы стягивается, желая узнать о самочувствии парня. Чонгук рассматривает бледное лицо, улыбается невольно, заметив почти исчезнувшие синяки под глазами, зависает на приоткрытых вишнёвых губах, которые парень постоянно кусает. Мужчина встречается взглядами с Юнги, видит в них лёгкий испуг, а чувство дежавю посещает его с громким «Здравствуй!». Только Чон не припомнит, когда видел в глазах блондина страх, жмурится несколько раз и трёт лоб, качает головой в разные стороны. Какая-то картинка мелькает в голове, проскакивает прямо перед глазами, но Чонгук за неё ухватиться не может, поэтому вздыхает разочарованно и продолжает на парня смотреть. — Да, сходил. Ничего необычного. — Пожимает плечами, немного помявшись отвечает. Врёт, чтобы отделаться побыстрее, потому что воздух в мгновение становится раскалённым, кожу обжигает, а, попадая в лёгкие, внутреннее кровотечение вызывает. Мин думает, что этого достаточно, но Гук явно так не считает и ждёт дальнейшего ответа, поэтому парень вздыхает, думая, что сказать. — Простые головные боли из-за переутомления. — Юнги где-то читал, что такое может быть, отговаривается и приподнимает уголки губ. Парень пальцы заламывает и губы кусает, пытается взглядами с Чоном не встречаться, чтобы лишний раз на себе удары электрического тока не почувствовать. Мин голову вниз опускает, на носки кроссовок смотрит и секунды считает, чтобы отвлечь себя от всех ненужных Чонгуков, что так и лезут в голову, норовят своими колкими словами задеть, напомнить, что всё это происходило когда-то, что всё это было и обычным сном не являлось. Эти Чонгуки, точнее, Чонгук, постоянно только для него рождающийся, задевает за больное, наступает блондину на горло, давит и остановиться не может, потому что испытывает чистый кайф от этого. Этот Чонгук лезет в голову, напоминает, как унижал, использовал, брал и каждый раз острым лезвием по сердцу проходится, вскрывая кучу шрамов, мучая выжженную метку. Чонгук кивает, не знает, что ответить, рот раскрывает, а потом закрывает, думает, что выглядит сейчас сверхглупо, но Юнги с толку сбивает одним своим присутствием. Неловкая пауза повисает между ними, а Мин всё не решается разрушить ее своим тихим «Ну, я пойду», просто потому, что язык снова каменным стал. Гук, немного растерявшийся и удивлённый, ведь никогда себя так не чувствовал, видит нотную тетрадь в ручонках блондина, как некстати вспоминает про фортепиано и слова Мина, он прикусывает внутреннюю сторону щёки, чтобы не заулыбаться. — Я тут подумал, Юнги. — Пальцы за спиной в замок сцепляет. — Может ты поможешь мне с игрой на фортепиано, а я как раз с танцами тебе. — Мин резко на Гука смотрит, вздрагивает, сталкиваясь взглядами с чёрными глазами, в которых видит огоньки. — Хоть это и моя обязанность. — Усмехается Гук, а Юнги в дрожь бросает, но он за запястье себя щипает, чтобы Чон не видел, и в себя приходит, выбрасывая всё из головы. — Но я думаю, что у преподавателя Кима получится лучше меня Вам помочь. — Юнги ресницами хлопает, а в глубине души понимает, что не отделается. Очередные её проделки сводят с ума, доводят до дрожи в коленях. Она играет не по правилам, хотя ей они и вовсе не нужны, потому что во всех играх она король, выполняющий все желания, что только взбредут на ум. Юнги сглатывает с трудом и ещё сильнее тетрадки сжимает в руке. Тревога нарастает с каждой секундой, ведь представления о том, что они сидят вместе в комнате, делят один воздух на двоих да вообще наедине находятся, бушующую волну в Мине будит. Юнги думается, что он не сможет находиться с Чонгуком наедине в комнате больше трёх секунд. Но ведь сейчас находится и всё в порядке. Всё в порядке, не считая бешеного пульса и беспорядка в голове Юнги. — Я просил его, но он слишком занят и отказывается помогать мне. — Пожимает плечами Чонгук, усмешка расползается на губах, видя, как румянец на щеках Юнги появляется. — Хорошо, преподаватель Чон, я помогу Вам. — Мин вздрагивает, когда ладонь мягко ерошит его волосы, плечи поднимает и жмурится, тетради к груди прижимая. Вроде бы приятный жест, но для Юнги — нестерпимая пытка. Его касания обжигают хуже нагретого в печи металла, и парню кажется, что он умрёт быстрее, чем вынесет пальцы, зарывающиеся в его прядки.