Our Time

Юнги щурится, смотря на двоих парней с кислыми, задумчивыми минами, и думает, что это заразно. Нет, Чимин только вчера был весёлым, шутил и рассказывал всё, что мог, а сейчас сидит и тупо пялится на тарелку, ковыряя рис палочками. Точно такая же картина застаёт его, стоит перевести взгляд на Хосока. Мин не понимает, что случилось у друзей, но твёрдо решает выяснить, потому что эта эпидемия грусти такими темпами скоро одолеет и их с Тэхёном. Так нельзя. Мин с Тэ переглядывается, а тот брови выгибает в удивлении, плечами пожимает и не перестаёт на опухшее лицо Хосока глядеть, который голову опустил, чтобы спрятать красные глаза. Ким своим вниманием заставляет Чона съёжиться, ощутить себя букашкой, на секунду в голове промелькнула мысль «Он знает», душащая его, но он начинает отрицать это, даже головой тихонько машет в разные стороны несознательно. А Ким продолжает взглядом буравить, хмуриться и у себя в голове догадки строить, пока старший принимается нервно палочками рис собирать, но тот валится обратно, из-за чего Хосок шипит, зубами скрипит. Младший уже на месте елозит, хочет мысли парня прочитать, но жаль, что такие способности только в фильмах есть, когда наяву можно только догадываться и предполагать. А Тэхёна уже бесить это начинает, ему хочется начистоту. Ким глотает горсть риса, рот открывает, чтобы у Хосока спросить чего-нибудь, но не может подобрать нужных слов, поэтому делает вид, что собирался выпить сока. Юнги с обоих глаз не сводит. Губы кусает, замечая морщинки на лбу Чимина и как парень задумчиво смотрит на стол, явно у себя в мирке находясь, где война началась, видимо. Пак ни кислый, ни грустный, а просто задумчивый и потерянный, что ещё больше не нравится блондину, потому что проблемы друга будет сложно раскрыть. Когда Чимин такой растерянный, витающий далеко не в реальном мире, то до него сложно достучаться, и он не может связно говорить, только отрывками и заикаясь. У Хосока же грустное лицо, уставшее и бледное, словно какое-то переживание не отпускает его, в цепких руках держит. Чон раньше всё рассказывал блондину, а тот ему помогал, выпутывал из своих мыслей, так сказать, освежал, из-за чего Хосок отвлекался, а потом решал свои проблемы, находя лёгкие пути. Но вот сейчас эта система, кажется, разрушилась, и парень не собирается ничего рассказывать, а Юнги готов кусать кулаки. Хосок глаза поднимает, встречается с блондином взглядами, а у Юнги по коже холодок от серого взгляда проходится. Всё волнение, вся боль у него вместе перемешались, создали там ядерную бомбу, медленно Чона губящую. Этот взгляд заставляет Юнги в то болото, куда Хосок окунулся, упасть, тот тяжкий груз почувствовать, который друг сейчас носит, корячится. Мину этот груз знаком. Он впервые, когда в Чонгука влюблялся, постоянно с ним мучился, не хотел его принимать, по колено в этом грязь заходил, а Чон потом добивал, сам размазывал по его телу, кричать заставлял, с диким оскалом наблюдая за эмоциями, за всей болью. Тогда ему было совсем худо, ведь быть упавшим из-за толчка Гука в это противное и липкое болото, полное грязи и мусора, от которого не отмыться, было больнее в тысячу раз. А у Хосока Тэхён есть. Тэхён, который не толкнёт, а сам за него туда решительно пойдёт, Чона в объятья заключив, вымыв его до сверкающих пяток. Тэхён, который этот груз себе на плечи возьмёт, лишь бы старшего не нагружать. Потому что любит. Тэхён эту боль в счастье превратит, лишь руки вокруг талии обвив, а вечное сопротивление — в желание быть рядом, ощущать тепло тэхёновское, только сказав нежное «Люблю». Юнги думает, что было бы с ним, если бы Чонгук сделал именно так, что бы он почувствовал, когда в трудную минуту рядом оказался Гук, подставив своё плечо. Мин бы хотел это ощутить, но в прошлое не вернуться, да и не надо вовсе, ведь Гук рядом и, кажется, совсем другой. Трепет в груди просыпается, а бабочки в животе порхают, щекоча изнутри. Из своих мыслей его вырывает Тэхён, на ухо шепчущий. «Давай ты возьмёшь Чимина на себя, а я Хосока?» ухо опаляет дыханием, а Юнги согласно кивает, теперь его очередь спрашивать. «Что делать будем?» так же шёпотом, чтобы ничьи уши не услышали. «Для начала давай попробуем их развеселить, а потом как пойдёт» пожимает плечами Тэ, а блондин губы кусает, ничего не отвечает, мысленно соглашается и смотрит на Пака, чуть улыбаясь, хоть тот и не обращает на него внимания, словно его тут вообще нет. «Да что тебя так беспокоит?» проносится в мыслях, и Мин наклоняется вперёд, почти вплотную лицом к лицу оказывается, опираясь локтями на стол, но его такая поза ничуть не смущает, как и косые и заинтересованные взгляды студентов. Кроме одного. Чонгук на него свои чёрные глазища поднял, смотрит, хмурится почему-то, а Мину издалека кажется, что тёмный зрачок, сворачивающий в свой омут парня, охватил всю радужную оболочку, из-за чего взгляд выглядит устрашающим, как у зверя в тёмной ночи, когда он, изголодавшись, пищу ищет. Это всё так знакомо, что парню тошно становится, а в груди щемит, но Чонгук же не такой. Чимин дергается немного назад, смотря с недоумением на приближённого Юнги, пока парень не может перестать смотреть на Гука, словно загипнотизированный, осматривается, замечая интерес других и вздыхает тяжело. Пак хмурится и голову вбок наклоняет, заслоняя Чонгука и смотря прямо в глаза другу, отчего тот дергается и рот приоткрывает, своё излюбленное «Ой» произносит. Блондин улыбается сладко, замечая, что Тэхён куда-то Хосока потащил, кивает головой Киму и полностью своё внимание Паку дарит. Жалко, что именно сейчас оно Чимину-то, по сути, и не нужно, это ещё больше его путает, в тупик заводит, где его Юнги и Намджун встречают, выбрать заставляют. Рыжий губы в тонкую полосу сжимает, всё на Мина смотрит, в голове образ Джуна выстраивает. Сравнивать этих двоих неправильно, представлять чуть рыхловатые губы Юнги на своих, смаковать вкус и вспоминать сладкий намджуновский — тоже. Чимин от себя такие мысли прочь отгоняет, бежит, как от страшного чудища, заблудившись в лесу, но от них не сбежать, потому что чудищ-то двое, и пока один из них не настигнет его, или Пак сам к нему на колени не упадёт, то не прекратится это бегство. А к кому — решать Чимину, зная, что блондин отвергнет. Но от этой мысли почему-то больше не больно, слёзы не напрашиваются на глаза, отчего Пак удивляется, ведь раньше постоянно в себе бушующий порыв истерики из-за отказа Мина приходилось сдерживать, чтобы никто не видел, а сейчас, с возобновлением близких отношений с Кимом, встреч и разговоров, эта буря даже не появляется. Может, оно и к лучшему. — У тебя сейчас последняя пара? — Играет бровями Мин и не перестаёт улыбаться хитро, щурится и с довольным лицом спрашивает, когда Пак кивает. — Не хочешь свалить? — Голову в бок склоняет, а парень застывает на месте, а потом щурится, как Юнги, и придвигается ближе, носами сталкиваясь, за спиной слышен шёпот, а рыжий буквально на себе испытывает тяжесть чьего-то взгляда, но не оборачивается, ему тот человек совсем не интересен. — Мин Юнги, у тебя ещё две пары, про какой «свалить» может идти речь? — Чимин подвох пытается найти, но не может ни за что зацепиться. — Ну, я подумал, что в последнее время мы с тобой мало гуляем, и ты грустненький, так что пошли. — Юнги за руку друга хватает, не может не посмотреть в сторону Чонгука, который, кажется, всё это время только на них смотрел, пытался взглядом убить. Шаг ускоряет, почти бежит из буфета, чувствует, как сильно горит между лопаток. — И ты говорил, что неподалёку открылся парк, где хотел меня сфоткать. — Чимин хмурится и себе бубнит, что фотоаппарата у него с собой нет, а Мин плечами пожимает, оборачивается, прищуривается, смотря на отдалённый столик, за которым сидит Гук. Юнги уверен, что если бы у человека была бы сила стрелять из глаз инопланетными лазерами цвета чистого изумруда, как в фильмах, то они с Чимином были бы уже раскромсаны этим лазером на мелкие кусочки. В голову сразу же сцены ревности Чона приходят, где тот грубо его «наказывал», наручниками к кровати приковывал, имея до сорванного голоса Мина, ошейник на бледной шее собственными руками застёгивал, да ещё и с таким оскалом, от свободы отграничивая, как бы говоря, что Мин Юнги — собственность Чон Чонгука. Не человек, у которого чувства есть, не его парень, которому больно от всей этой игры, никто. Мин прикусывает губу и выходит из буфета, сжимает сильно ладонь Пака, прокручивая у себя в голове, как Гук любил его кожу метить, оставлять засосы, следы от царапин и синяков, говорил, что на его бледной коже это выглядит феерично, и Юнги точно тогда шизофреника, способного на многое, перед собой видел. — Подожди, Юнги. — Останавливается Пак посреди коридора, наполненного студентами, и смотрит так в окно, будто улицы боится, переводит взгляд на пол. Юнги к нему лицом разворачивается, брови приподнимает и руки в карманы джинсов прячет. — Фотоаппарата у меня с собой нет и предлагал я это ещё две недели назад, когда на деревьях были листья, а парк только-только открыли, но всем было не до него. — Мин складывает губы в трубочку, думает, что прокололся и вздыхает тяжело, открывает рот, но рыжий его опережает. — Поэтому давай просто спрячемся в музыкальном зале и никуда не пойдём. — Чимин усмехается, потирая переносицу, а смех Юнги слышен на весь коридор. — А ты не думаешь, что там может быть преподаватель Ким? — спрашивает Юнги, медленно поднимаясь по лестнице, пока Пак перепрыгивает через две ступеньки сразу, опережает. — Нет, он же уехал на три дня куда-то. — Юнги кивает головой, он знает, что зал открыт всегда, когда есть Сокджин, но не уверен, что и сейчас тоже, что и говорит Паку, получая в ответ: — Он открыт, просто на эти три дня за главного Чонгук-сонбеним. — Мину хочется спросить, откуда он это всё знает, но рыжий быстрее забирается по лестнице, из-за чего Юнги отстаёт, но звонок заставляет его ускориться и забежать после Чимина в зал. Рыжий идёт прямо к фортепиано, намереваясь послушать, как Юнги играет его любимую песенку, на что блондин усмехается и бровь выгибает. Младший об инструмент поясницей упирается, руки на груди сложив, смотрит на Мина выжидающе, с искрами в глазах, которых парень с утра не видел. Пак своё желание не озвучивает, да и не надо, потому что всё без слов понятно, поэтому Юнги за фортепиано садится, спину выпрямляет, прямо крылья свои распахивает и задорную мелодию играть начинает, улыбается, когда Чимин подпевает тихо, за ним повторяет, своим хриплым голосом веселя друга. Рыжему вспоминается старшая школа, когда он только перевёлся и, будучи знакомым с Хосоком из-за школы танцев, приклеился к Юнги, как банный лист, на что старший сначала бурчал долго, но потом всё-таки стал теплее. Странные чувства именно тогда к Чимину в сердце закрались, и парень хмурится, перестаёт баловаться, не поёт, когда в голове мелькает мысль о том, как он всё восхищался хёном, как хотел поцеловать и долго-долго обниматься с ним. А сейчас, смотря на Юнги, он не понимает, чего хочет. Мелодия так же, как и голос рыжего, резко прекращает литься, а Юнги дует щёки и смотрит на внезапно погрустневшего и задумавшегося о чём-то Чимина. Удивляется таким скачкам настроения парня, голову вбок склоняет, встаёт прямо перед другом, по носу того щёлкает и улыбается, когда Пак на него взгляд поднимает, только улыбка эта вмиг с лица пропадает. «Почему так много грусти?» проносится, а блондин в этом солёном море, из слёз состоящее, утопает, пытается ухватиться за спасательный круг, но тот сдувается, сам вниз плывёт, Юнги за собой тянет, потому что держаться на поверхности невозможно, как и полностью в воду погружённым быть. Блондин костяшками пальцев по щеке Пака проводит, тот даже не реагирует, будто сквозь парня смотрит, из-за чего Юнги хмурится, пытается понять, что случилось-то. — Чимин-а, что случилось? Почему такой грустный? — Мин волосы младшего треплет, а Пак не может объяснить. Вроде бы ничего такого, почему нашёлся бы повод погрустить, не произошло, но настроение паршивее некуда, а мелкое отвращение появляется и застывает в глотке, не давая нормально ответить. Паку от себя противно, потому что путаница, из-за которой в его голове полный бардак творится, а чувства смешались вместе, сбивает с правильного пути. Чимин всё не может выбросить из головы поцелуй Намджуна, не может понять, почему сильная дрожь внутри него так смутила, почему румянец на щеках так сильно пылал, а сердце чечётку отплясывало в своём незамысловатом ритме. Будут ли такие же ощущения, если он поцелуется с Юнги? Рыжий совсем не контролирует себя, переводит взгляд на губы блондина, чуть вперёд подаётся, руки на талии старшего размещает, ближе к себе подталкивает, что-то про себя решая, в тот же момент накрывает розоватые губы своими, не предпринимает никаких действий, полностью сконцентрировавшись на своих чувствах. Но ничего близкого ко вчерашнему не происходит, только новый ком подкатывает к горлу, а вина за свой необдуманный поступок стережёт его, ещё немного и накинется, душа своими костлявыми руками. Юнги глаза распахивает в удивлении, застывает на месте, не двигается, вздыхает через нос шумно, ладони на руках парня устраивает, сжимает несильно, чтобы тот убрал их, но Чимин не слушает. Пак только подтверждает, что то признание в любви было реальным, а не вымыслом или простым сном. Мин вспомнил это давно, принял за очередной сон, не знал, что все эти видения в реальности происходили, не хотел верить, что крепкая дружба между ними пошатнётся, ведь даже если бы Пак и скрывал свои чувства, вёл себя как раньше, то они бы больше не смогли так хорошо общаться, по крайней мере, блондин бы не смог, зная, что Чимину нелегко просто быть ему другом. Парень не знает, как реагировать на это, поэтому просто ждёт, когда рыжий что-нибудь предпримет. Чимин отстраняется с каким-то лёгким выдохом, рук он не убирает, сжимает талию слабо, а Юнги становится жутко неловко. Пак, видимо, что-то в мыслях у себя прокручивающий, улыбается одними губами и взгляд, полный чего-то нежного и решительного, на блондина переключает, отчего Мин теряется. Блондин решает взять всё в свои руки, потому что чего ещё от Пака ожидать. Юнги вздрагивает от громкого хлопка дверьми, он застывает, почувствовав на себе уничтожающий взгляд. Парень прямо сейчас готов на пол осесть, удариться больными коленями, в пепел превратиться и по ветру разнестись, лишь бы не живьём тлеть под чонгуковским взглядом, лишь бы снова не думать, что это такой же Чонгук, не вспоминать раздавленного и прибитого к полу себя. Не узнавать. — Почему вы не на занятиях? — Голос вроде бы спокойный, но есть в этом тоне что-то пугающее. Возможно, это нотки стали, а возможно — то самое раздражение, злость, что в нём сейчас бурлит, венозную кровь в тёмную жидкость превращает, прямиком к сердцу отправляя, отравляя его, в жалкое месиво превращая. Чонгук пытается не кричать, пытается совладать с собой и не наброситься на этих двоих и не отхлестать чем-то тяжёлым, желательно, только одного Мина, а Пака выгнать, больше никогда к парню не подпускать. Гук никогда собственником или диким ревнивцем не был, но Юнги заставляет почувствовать это на себе, буквально самому себе вредит. У Чона кулаки сжимаются и разжимаются, а оскал так и лезет на лицо, подкатывающая ревность колет в груди, тысячами игл впивается, не даёт злобному свету на дне чужих глаз погаснуть, наоборот, там костёр, в котором Мин живьём сгорает, разрастается. Мужчина чужую спину прожигает своим тяжёлым взглядом, заставляет почувствовать лижущие нежно языки пламени, как кожа за секунды в пепел превращается, разлетаясь по всей комнате пылью. Гука ярость и гнев охватывают, особенно от так и стоящего к нему спиной Юнги, ещё больше — от невинного взгляда Чимина, который только что Мина к себе притянул, поцеловал, и чьи руки сейчас у парня на талии покоятся. Тот их даже не убирает. Юнги повернуться боится, ноги не шевелятся, будто он к полу прирос намертво. Мурашки бегают по всей спине, не знают куда деться от пронзительного взгляда, дыры в парне прожигающего. Чонгук вопрос второй раз повторяет, а холод на кожу Мина инеем ложится, из-за чего парень ёжится, сутулится и голову вниз опускает, не поворачивается, а Чимин всё за этой сценой наблюдает, заостряет внимание на странных эмоциях Гука, замечая его злость по выделяющейся венке на лбу. Пак друга за бок щипает, что не скрывается от глаз Чонгука, который Чимина буквально расплющивает. Рыжий бы сейчас ответил что-нибудь, но все отмазки кончились в один миг, стоит встретиться взглядами с Чонгуком. Мужчина сейчас злобой и раздражением светится, разбрасывает эти негативные чувства по всем сторонам, не скрывая от чужих глаз. Гук сглатывает, про себя до десяти считает, скалится и Мина продолжает пилить, готовится сквозь зубы вопрос свой повторить в последний раз, сам удивляется, как не срывается, продолжает выжидать действий Юнги. Блондин на ватных ногах разворачивается, смелости набирается, смотрит в глаза, с тем, чего так не желал видеть, сталкивается. Дикая ревность из Чонгука хлещет, а желание наказать пылает в нём пожаром. Мин моргает часто, пытается стереть этот образ Гука, щипает себя за руку, чтобы убедиться, что это не очередной сон. Это же не тот Чонгук, который на него нежным взглядом смотрел, пытался не причинить боли, когда колени обрабатывал. Не тот Чонгук, который вчера ему кофе заказал, смешил и сам улыбался искренне, интересовался о жизни Юнги, не волновался о самочувствии. Сейчас перед ним совершенно другой Чонгук. Знакомый до боли, с ненавистной чёрной радужкой в глазах, с серым дымом и злостью, диким желанием. Мин его развидеть пытается, но всё тщетно, потому что Чон сейчас взорвется от злости, а Юнги от недостатка кислорода, нежелания принимать, что знает Чонгука перед собой вдоль и поперёк, что он не изменился. — Простите, мы сейчас уйдём. — Мин кланяется, взгляд потупив, голову вниз склоняет и Пака за руку хватает, спешит из зала, в котором воздуха почти не осталось, выйти, но Чонгук его за локоть перехватывает, больно сжимает, отчего парень шипит, на месте замирает. За ним Чимин стоит, пошевелиться боится, смотрит то на смирно стоящего Мина, то на вот-вот взорвавшегося Чонгука, что происходит не понимает. Запястье Юнги от хватки побаливает, но парень ничего не говорит, только слюну с трудом сглатывает, хочет в воздухе раствориться, расплавиться. Чонгук хочет грубо приказать Паку, чтобы тот вышел, смотрит на профиль Юнги, который словно просто остановился и не замечает мужчину, в своём спокойствии ничего не говорит, что злит ещё больше. Гук сжимает пальцы на коже сильнее, чем причиняет много боли, и это выражается на лице Мина, но Чон поступает так же — делает вид, что не замечает. Блондин на него своими глазами смотрит, в которых нельзя различить чего-то одного, ведь там всё чувства смешаны в одну кучу, создавая что-то непонятное, пугающее, заставляющее вину проснуться, за спиной встать. Гук хватки не расслабляет, но злость потихоньку отступает. Чонгук еле сдерживает на губах усмешку над собой, когда подумав, что было бы, если бы он выгнал Пака из зала, говорил Юнги. Или не говорил, а прижал к стене начал угрожать на эмоциях? Чонгуку от самого себя противно. Он вообще имеет право ревновать, вести себя так с Юнги? Нет. Это и приводит его в себя, остужает, словно на него вылили ведро ледяной воды. Мужчина вздыхает громко и трёт переносицу, разжимает пальцы, отпуская блондина, губу прикусывает, награждается нечитаемым взглядом Юнги. Чонгук не вздрагивает от хлопка, хмурится, думая, что всё испортил. Но всё же есть в этой ситуации что-то знакомое. Чон не хочет об этом думать, подходит к фортепиано и садится возле него, проводя по клавишам пальцами. Вспоминает, как один Мин Юнги с волосами цветом сладкой ваты учил его играть на стареньком коричневом пианино свою любимую мелодию. Это действует, как первый снег на голову. И Чонгук теряется.

***

Хосок непонимающе таращится на младшего, когда тот открывает дверцу, ведущую на крышу здания. Ким хмыкает, хватает парня за руку и затаскивает на улицу, где холодный ветер не щадит, прямо в лицо бьет, по голым рукам из-за коротких рукавов футболки Хосока гоняя стаи мурашек. Вот об этом Тэ не подумал, но он находит решение этой проблемы в снятии своей кофты на замке, накидывая на плечи Чона, который сначала пытается вернуть её младшему, ведь он же не сопливая девчонка какая-то, говорит он вслух, а на деле думает, как бы Тэхён не простыл. Вообще в голову закрался вопрос, откуда у парня есть ключи ко входу на крышу, что он и задаёт, но Ким улыбается странно и пожимает плечами, мол, секрет. Хосок оглядывается по сторонам, сжимает длинные рукава кофты, ёжится от холодного, пробивающегося до самых костей ветра. Всё-таки последний месяц осени и последние дни, на улице впервые такой морозный ветер, и Чону хочется увидеть первый снег. — Зачем ты привёл меня сюда? — спрашивает Чон, смотря на высокие здания вдалеке и на разъезжающие машины, что еле видны, потому что парень стоит не у самого края, а посередине крыши. Пара давно началась, но Хосоку как-то наплевать, потому что один раз позволить себе пропустить можно. — Вид красивый, посмотри. — Тэхён подходит к краю и кивает. У Хосока всё вниз плюхается, когда парень стоит так близко к случайному падению, он сглатывает и не шевелится, просто не может, а не не хочет. Чон головой в разные стороны вертит, оглядывается, кругом высота, что аж колени подгибаются, а руки трястись начинают. И не то чтобы Хосок трусливый, он просто не может здесь находиться, странная атмосфера давит, угнетает, заставляет подумать, что сейчас произойдёт что-то плохое, связанное с Тэхёном. Хосок уже видит, как парень падает, головой трясёт, хоть и накручивает себя попросту, просто уже паранойя какая-то, но не может вытерпеть того, как сердце пропускает удары, видя младшего у самого края. Тот на него голову поднимает, смотрит, подзывает, но Чон не идёт. Он, зная, что Ким последует за ним, медленно шагает назад, разворачивается, уходить собирается, но Тэ его догоняет, за руку хватает и к себе разворачивает. Получается непозволительно близко, отчего Чон слышит эхо биения своего сердца, на ногах стоит с трудом, вырываться не думает, чувствуя себя впервые за два дня комфортно, не считая того утра. — Не уходи, Хосоки-хён. — Тянет младший, отчасти разделяя страх Хосока. Впервые, когда он оказался на крыше в своём родном городке, лазая со своими друзьями везде, где только можно, он чувствовал себя не в своей тарелке, боялся постоянно, что сиганёт с самого края, не удержав равновесия или споткнувшись, и не выживет. Но эти страхи оказались напрасны, а стоять у обрыва и наблюдать за всей суетой, что творится у него под ногами, оказалось захватывающе. — Это страшно на первый взгляд, но просто подойди. — Тэхён хочет, что бы Хосок ощутил себя точно так же, что бы хотя бы сейчас почувствовал себя в роли короля, наблюдающего за своими рабами. Это смешно, но помогает ощутить свободу у себя под ногами, понять, что в мире сотни тысяч таких же людей, как и ты. А Чону, как догадывается Тэ, сейчас это необходимо. Необходимо почувствовать почву у себя под ногами, и Тэхён готов сам на землю лечь, сотни тысяч процессов пройти, чтобы для Хосока этой самой почвой быть. Ким старшего за руку берёт, подходит к краю, не отпускает, наблюдает за эмоциями парня. Хосок глаза вниз опускает, вздрагивает, теряясь перед пустотой впереди, страх захлёстывает его с головой, но тёплая ладонь Тэхёна, сжимающая его запястье, говорящая, что у него есть поддержка, не даёт ему победить, поэтому Хосок сдаётся, прикрывает веки и улыбается едва заметно порыву ветра. Чон смотрит на проезжающие машины, похожие на мелких букашек, на людей, которые кажутся такими мелкими, что смешно становится, и чувствует себя свободнее и сильнее. Что-то щёлкает в голове. Хосок смотрит на весь этот вид, и у него перехватывает дыхание. Он ощущает, как кончики пальцев покалывают от эйфории. Его немного потряхивает, но это скорее приятное чувство, чем тревожащее, ведь рядом Тэхён, который не даст упасть. Хосоку хочется рассмеяться громко, потому что боялся, когда на деле это так красиво и круто, легко и освежающе, что хочется просто целыми днями стоять на краю крыши и смотреть на людей свысока. Чон бегает взглядом по спешащим куда-то людям, думает, что кто-то из них такой же. Кто-то из них, кто предпочитает женщине мужчину. И от этой мысли становится легче, словно перекрытый доступ к кислороду открывается по «паролю», и Чон дышит всей грудью под присмотром Тэхёна, который не может сдерживать улыбки. Наблюдать за Хосоком можно вечно, и Тэхён бы всю вечность провёл бы за этим занятием. Хосок думает, что было бы хорошо, если бы сейчас пошёл снег, смотрит на небо, призывает его, но вместо него приходит вновь будоражащий кровь ветер, путает тёмные волосы, но парню нравится. А ещё Чону стала нравиться атмосфера на этой крыше: свободная, лёгкая и приятная, что хочется окунуться в неё с головой, потянув за собой Тэхёна. Парень смотрит вниз, но ему мало, он хочет ещё больше, поэтому наклоняется, равновесие удерживает благодаря младшему, делает шаг вперёд, улыбается. Ещё один. Ким пугается не на шутку, когда Чон делает шаг вперёд, чтобы рассмотреть лучше открывающуюся перед ним картину, за талию его хватает, к себе прижимает, назад шаг делает и падает на спину, шипит и скалится от боли в спине, выгибается кошкой, но застывает на месте, сталкиваясь с затуманенным взглядом Хосока, в котором только свобода и желание быть собой читается. Принятие себя. Смирение. Парень видит, как дыхание у старшего учащается, а зрачки то сужаются, то расширяются. Он смотрит на приоткрытые губы Чона, хочет, что бы Хосок его поцеловал. Первым. Парень не двигается, головой не шевелит, смотрит просто, а у старшего от такой самоуверенности в груди всё трясётся, от затуманенного своими фантазиями взгляда он хочет сбежать, но хочет и растаять под ним, долго на себе испытывать, как давно хотел. Под напором тёмно-шоколадных глаз Хосок целует первым. Неуверенно, легко, почти губ его не касаясь, но целует. От этого всё трепещет внутри, изнывает он переизбытка ощущений, от наслаждения, по крови растекающееся. Тэхён в поцелуй улыбается, руками зарывается в тёмную копну волос, тянет их от себя, поцелуй углубляет, из невинного в пошлый и мокрый делает, языком по ряду зубов проходится, кусает нижнюю губу, лижет её, с чужим языком своим играет, улыбаясь хосоковской неумелости. Он вроде бы старше, но целоваться не умеет? Тэ готов визжать от этой новости, удивляется, как сдерживает в себе эти визги и писки, ведь у него в груди это всё застряло. Ким сосёт губу, кусает не больно, переключается на язык, руками гладит поясницу, ниже спускается и сжимает ягодицы, кайфует от стона Хосока прямо в поцелуй, продолжает его сладкими губами упиваться, пока воздух в лёгких не заканчивается. Парень отстраняется, смотрит на Тэхёна долго, а потом снова поцелуй на губах оставляет, садится на тэхёновы бёдра и смеяться заливисто начинает. Ким на руки облокачивается, встаёт и словно заколдованный, приворожённый на старшего смотрит. Тот замолкает, когда Тэ его за шею притягивает к себе, костяшками пальцев проводит по скуле, к губам спускается. — Хён-а, ты такой красивый. — Хосок от фразы столбенеет, но Тэхён его к себе притягивает, губы своими накрывает, целует, обещая себе, что каждый день это Чону будет повторять. Но Хосок внезапно поцелуй разрывает, смотрит на него не верящими глазами, встаёт резко, будто под наркотиком находящийся несколько секунд назад, понимает, что целовался с сыном сестры. Пусть и сводной. Но это не меняет того факта, что они родственники. Тэ хмурится, думает, что сделал не так, следом за парнем встаёт, ближе к нему подходит, но тот только губы кусает и отходит назад, руки перед собой выставляет, не даёт спросить Киму «Что случилось?». — Тэхён, так нельзя. — В пол смотрит, мечтает повторить. — Мы родственники, если ты не забыл. — Ким хмыкает грустно, видит, как самому Хосоку об этом говорить печально, но он же правильный. И эта правильность Тэхёна бесит. К чему это всё, если они оба влюблены друг в друга? Тэхён не понимает, но смотря на такого Чона, у которого уже глаза на мокром месте, ему хочется просто прижать его к себе, успокоить и сказать, что он во всём разберётся. Но Тэхён нихрена не разберётся, потому что они гребаные родственники. Ким чувствует эту душащую когтями несправедливость, осуждающий взгляд мамы и тёти, представляет, как сложно будет справиться с этим Чону, вздыхает устало и поднимает голову к небу. Оно такое чистое и беззаботное, что Тэхён не может не улыбнуться ему, подумать, что если бы они улетели далеко в космос, то их бы никто не нашёл, не осудил бы. Но это космос, а это реальность, и Киму очень хочется изменить мнение родителей о геях, чтобы никуда не влетать. Но они выросли в другом веке, в других нравоучениях, поэтому вряд ли какой-то толк будет. Тэхён переводит взгляд на Хосока, кажется, такого хрупкого и беззащитного, сейчас разбитого и унылого. Парень делает шаг навстречу, но Чон от него, и младший больше не предпринимает никаких попыток подойти и обнять. А так хочется. Хосок сбегает, оставляя Кима одного на крыше мёрзнуть. Тэхён садится на пол, где несколько минут они лежали и целовались, не помнили ни о чём, хочет повторить, но на деле себя руками обнимает, греет, растирая замёрзшую кожу, представляет хосоковы ладони, греющие его. Парень ухмыляется, вспоминая поцелуй. Теперь Хосок точно от него никогда не отделается. Даже если они и родственники. Никогда.

***

На улице морозно, из-за чего Мин щурится и ведёт носом. Парень застегивает последние пуговицы пальто, натягивая шарф до носа, вдыхает его приятные запах, напоминающий прошлую зиму. Такую счастливую и беззаботную, без всяких воспоминаниях о Чонгуке и переживаниях. Зиму, которую проводил с родителями. Мин не может не улыбнуться грустно, но на душе спокойно, потому что Джун выслушивать и давать дельные советы умеет, точнее, это его профессия, как никак. Юнги от Намджуна выходит с лёгким чувством свободы. Вот уже второй день подряд он высказывает Киму всё, что сейчас происходит на душе, утаив от него самую главную информацию. Теперь Джун думает, что Мин вспомнил всё, осталось только разобраться в самом себе, ведь, по словам блондина, он не может поверить в то, что это происходит на самом деле. Нет, Юнги, может, уже верит, но он не хочет принять, что эта любовь к нему по-тихому подкрадываться начала, сводит все его мышцы, не давая шанса на побег. Снова это чувство в груди просыпается, стоит о Чонгуке подумать, снова страх управляет им, стоит вспомнить сегодняшний взгляд, а затем сравнить его с сотнями другими такими же. Мин глотает ком в горле, тяжесть на сердце ощущает, словно что-то не так делает, решает опираться на прошлое, не совершать ошибки в настоящем. Намджун сегодня сказал, что нужно не забивать голову только мыслями об этом человеке, не зацикливаться на одном и том же, чтобы оно не преследовало парня шаг за шагом, а чтобы этого не происходило, надо чаще быть на свежем воздухе, отвлекаться на городской шум или уединяться среди живой природы, где тишина и покой, где вдалеке от суеты можно с самим собой наедине побыть, раствориться, невидимкой стать, рассматривать красоту под ногами, развеяться. Юнги так и делает, потому что мысли сжирают его. Он никогда не мог перестать думать о чём-то важном или беспокоящем в одиночку, если только с друзьями, а сейчас он один шагает по тротуару, чувствует холодок отовсюду, и даже шарф, который прячет его кончик носа в теплоте, не помогает. Мин направляется в тот самый парк, про который обычно Чимин так воодушевлённо говорит. Парень там ещё ни разу не был и не уверен, что сможет полюбоваться красотой природы, потому что конец осени никогда не бывает красивым — голые деревья с сухими кривыми ветками, опавшие гнилые листья, когда-то зелёные и живые, а ещё ощущение одиночества, за спиной тенью ходящее, обнимающее. Догадки блондина подтверждаются, но он всё равно заходит в парк, прячет руки в карманы и буквально чувствует горечь и одиночество деревьев, стоящих без своей одежды. Они больше не кажутся такими красивыми и яркими, не веселят Мина, не вызывают улыбки, только сочувствие и понимание, в какой-то степени. Юнги бродит медленно, хрустит редкими палками под ногами и листьями. И как бы не выглядел этот парк осенью одиноко или ужасно, но Мину удаётся отвлечься, ни о чём не думать и просто прислушиваться к свисту ветра и шуму качающихся деревьев. Парень думает, что неплохо было бы послушать музыку, но звуки природы успокаивают его, и он решает, не вытаскивать из портфеля наушники. Чонгук, наоборот, от мыслей о Юнги отделаться не может, гуляя по тому же парку, только уже неспешно на выход идёт, замёрзнув без шапки и любимых кожаных рукавиц. Гук всё от образа Мина с разными цветными волосами не может уйти, не может в голове не произносить смешные фразочки и нежные слова, не может перестать чувствовать чужие руки вокруг своего торса, по спине в успокаивающем жесте гладящие, отчего по всему телу что-то непонятное разливается, теплом в сердце оседая, напоминая о родном. Блондин словно поселился в голове Чона, не желая выбираться оттуда, а затем переместился в сердце, теперь не планирует куда-то съезжать или бросать, потому что ему там комфортно и хорошо, потому что именно там ему и место. Гук теряется от картинок в голове. Вот он нагоняет Мина, когда тот пытается сбежать от него тёмной ночью. Вот он снова пьяным в дом к нему приходит, ломится в дверь, вспомнив, что ключи есть. А вот он делает ему больно одним только словом, шипя в лицо грубое «Шлюха», так и не разобравшись ни с чем, просто делая в голове выводы, оказавшиеся неправдой. Голова начинает взрываться, словно там заложена бомба, которая взорвалась прямо сейчас, и мозги Чона по черепной коробке размазала, боль по всему телу распространилась, парализует. Это настолько противное чувство, что Гуку хочется врезать самому себе. Он не совсем понимает, откуда всё это берётся, не понимает, к чему это всё, как и не понимает, почему постоянно Мину больно делает. Юнги боли не заслуживает, но Гук в своём «чём-то» её изрядно парню приносит. На сердце словно что-то тяжелое лежит, он кожу с плотью вместе пытается содрать, но они не поддаются, скрывают там это колотящееся сердце, которое сейчас так сильно жжётся, что звать раненным зверем хочется. Чонгук останавливается посреди леса, за голову хватается от острой боли, сквозь зубы маты шипит, его не отпускает до того момента, пока он головой не трясёт, дыхание не задерживает, не начинает поочередно видеть Юнги. Спящего, смеющегося, радостного и грустного. Юнги, который одними эмоциями заставляет почувствовать себя комфортно, заставляет всё, что есть плохого в мужчине, отступить, добровольно сдать место хорошему, доброму, но пока что просто в тень уйти, не навсегда покинуть Гука. Морщинки появляются на лбу Чона, а рука непроизвольно лезет к левой стороне груди, туда, где сердце бьётся. Сейчас оно, кажется, из груди выпрыгнет. У Чонгука от одной и очень сумасшедшей мысли дикий смех вырывается, а неверующий ни во что сверхъестественное скептик включается, отрицая все домыслы, говорит, что это всё фантазия. — Серьёзно? — Гук взгляд к звёздному небе поднимает, спрашивает у неизвестно кого, бровь выгибает, ждёт, продолжает небо разглядывать, словно к нему сейчас спустится тот, кто знает все ответы на вопросы и расскажет об игре, которую сама судьба затеяла. Но никто не спускается, а Чон, не теряя надежды, продолжает терпеливо ждать, кажется, тихо с ума сходить. Поверить в такую ерунду невозможно, а принять — нереально. Это кажется шуткой, потому что никакого перерождения не существует, никакой судьбы на самом деле нет, а это всё шутка, которая зашла слишком далеко. Скептик в нём продолжает утверждать, что этому всему есть своё объяснение. Объяснение есть. Только поверит в неё настоящий романтик, сказок начитавшийся, реальную жизнь не видавший. Потому что в настоящую любовь, которая все преграды одолевает, до предназначенных самой судьбой добирается, ею же посланная, во всех жизнях, временах и периодах их заставляет столкнуться, вновь связь ощутить, неизвестную, но такую могучую силу всей любви своей понять. Не каждый поверит, не каждый скажет, что она существует. Но она существует, хоть человеческий глаз её увидеть не может, а ум принять никак не хочет, будучи уверенный, что ничего подобного нет, любовь сердца чужие вместе воедино собирает, некоторые разбивает. Только вот с Чонгуком и Юнги она определиться всё никак не может, поэтому хочет, что бы они сами разобрались, все преграды преодолели, прямо как она, сами свой выбор сделали. Она их до сих пор нагоняет, заставляет искру в костёр между ними перерасти, потому что чувствует, что души их давным давно в одну слились, а сердца только друг с другом в унисон бьются. Даже если они и делают неправильные выборы. Даже если и совершают одни и те же ошибки. Они могут опираться на прошлое, чтобы в будущем быть вместе, не чувствовать боли. Юнги останавливается резко, заметив недалёко стоящего мужчину, из-за плохого зрения он не может разглядеть его лицо, но знакомые черты и дьявольски привлекательная, немного сумасшедшая полуулыбка, очень знакомы, и Мину остаётся надеяться, чтобы это не было правдой. Видеть его не хочется совсем. Парень медленно шагает вперёд, бесшумно и неуверенно, всё не сводит глаз с Чона, тот его даже и не замечает, что очень хорошо для блондина. Парень останавливается, с трудом сглатывает слюну и смотрит на Чонгука. Юнги уйти думает, но ноги не слушаются, а взгляд скользит по профилю мужчины, вызывая мурашки по всему телу. Мин сжимает руки в кулаки, жмурится, чтобы в себя прийти, чтобы не засматриваться долго, не пропадать, как каждый раз это делал. Но не может устоять, теряется, всё смотрит и смотрит, кажется не дышит вовсе. У него сердце биться в несколько раз чаще начинает, грудь жжётся, кожа ощущает прикосновения Гука, на частицы разрывается, молит ещё раз повторить. Юнги не сдерживает тихого вздоха. Чонгук выглядит невероятно красивым, таким изумлённым, что Мин невольно задумывается о том, чему он так удивлён. Юнги хочет, что бы он вспомнил, и всё это закончилось, просто уже нет сил гадать о дальнейшем, что будет, если блондин выберет это, а что, если другое. Парню надоело, а желание снова ближе с Чонгуком быть взрывается в нём, но Юнги просто страшно. Он сомневается, что Гук другой, что с ним счастливым возможно быть. Блондин находит в себе силы сделать маленькие шаги назад, но он статуей замирает на месте, когда Чонгук внезапно голову в его сторону поворачивает, брови поднимает, глядит так, будто впервые видит. В этом ошарашенном взгляде, полном неверия, он себя во всех жизнях видит, видит и сожаление, и гору печали, что так поступал. Юнги рот приоткрывает в удивлении «Неужели он вспомнил?» всё про себя повторяет, руки в кулаки сжимает и разжимает, думает, что теперь легче будет. И как же ошибается. Чонгук словно оживает, когда парня видит, хоть немного сначала не понимает, а настоящий ли Мин Юнги перед ним, или это та картинка. Гук разворачивается, на языке вертятся извинения за своё поведение, которое вроде бы было с первого взгляда нормальным, но сейчас кажется ему полностью отвратительным. Чону хочется извиниться не только за сегодня, но и за всю жизнь. Мужчина ближе подходит, медленно и неуверенно, растягивает момент, обдумывая свои слова, кусает губы и смотрит, хмурясь, на сбитого с толку Юнги. Мин кажется таким маленьким сейчас, что губы расплываются в лёгкой улыбке, а руки так и норовят вокруг его талии обвиться, ближе к себе притянуть, вспомнить исходящее от парня тепло и еле уловимый шлейф приятных духов, который дурманит своим ароматом. Юнги взгляда не опускает, видит на дне чужих глаз отражение себя. Оно двоякое. Один Мин Юнги влюблен без памяти, счастлив, он смеётся и улыбается сладко, он никогда не поймет, забыл уже, как одиноко бывает, потому что у него есть тот, кто греет его душу, кто зацеловывает его раны, что те от напора мягких губ исчезают, затягиваются на глазах. А второй Мин Юнги полная ему противоположность. Он истощён этой болью, ни на минуту его не отпускающей, он худ и слаб, потому что везде холод чувствует, даже тёплые руки чужих-родных людей кажутся ему ледяными, а яркие краски потеряли свой цвет. Теперь Юнги видит только всё чёрно-белым, словно на старой кассете. И блондин собой задыхается, кажется, это конец двух путей, которые ему скоро попадутся, но каждый из них — тайна, ведь никогда не знаешь, что тебя может поджидать. Юнги может больше не наступить на те же грабли и стать тем смеющимся и радующимся каждой секунде своей жизни Мин Юнги, а может и болезненно худым и скучным. Юнги гадать не собирается, но взгляда не отводит, продолжает на себя смотреть. Слова застревают далеко в глотке, и Чонгук подбирает фразу, с которой можно начать, он не удивится, если с языка слетит одно «Прости», но будет зол на себя. Гук прикусывает внутреннюю сторону щеки, переводит взгляд на покрасневшие уши блондина, хмурится, ведь тому холодно, а он даже шапку не надел, впрочем, как и сам Чонгук, поэтому ему ли говорить об этом. Мужчина переминается с ноги на ногу, он ещё ощущает себя в каком-то слабом трансе, в немом слабом шоке от реально-нереальных воспоминаний. Не может убедить себя полностью, что это неправда. Он поверит в это только, когда Юнги ему об этом скажет, но пока он молчит, и Чону незачем это всерьёз воспринимать. Но разве он сошёл с ума, раз в голове странные картинки придумывает? Это ещё один факт, который подталкивает его к правде. — Вы что-то хотели, Чонгук-сонбеним? — Юнги забывает про «хён» не специально, но он всё ещё не очень доверяет Чону, поэтому не хочет общаться с ним неофициально, хотя давно пора бы. Мин не подаёт виду, хотя удивляется своему голосу, что он не дрожит, а звучит довольно уверенно. — Хотел. — Чон кусает губы и переводит взгляд на носки своих ботинок, потом снова на Мина. — Хотел извиниться. — «За весь вред, что причинил тебе» мысленно добавляет, успевает язык себе прикусить, смотрит грустно. Слов подобрать не может, за что извиняется. За то, что приревновал? За то, что взглядом пилил? За то, что локоть схватил сильно и там, наверняка, синяк останется? Да, именно так. — Прости, что помешал вам с Чимином, — говорит, себя по лбу чуть ли не бьёт. А Юнги брови приподнимает. — И за возможный синяк на руке тоже. — Мин хлопает ресницами, поняв, что Чонгук видел всё, изрекает своё «О», вся злость на Гука проходит. Он хочет рассмеяться, но спешит всё разъяснить. —  Мы с Чимином не встречаемся, — выпаливает первое, что думает, а потом корчит лицо, поняв, что сморозил глупость. Чонгук хмурится, но приподнимает уголок губ в ухмылке, наклоняет голову вбок, смотреть на такого смущённого Мина одно удовольствие. — Просто это был дружеский поцелуй. — Вторая глупость за одну минуту. Молодец, Мин Юнги, ты просто гений. А вообще, почему он оправдывается перед Чоном? — Так, простой дружеский поцелуй? — Чон наклоняется к Мину, а парень внезапно столбенеет, не шевелится, смотрит заворожённо на мужчину, за губами следит, свои приоткрывает. Тело его не слушается, как и сердце, а вторая половина Мина, которая так и кричит, что доверять нельзя, теряет дар речи, стоит встретиться с тёмными глазами. Юнги болванчиком кивать начинает, останавливается, когда Гук усмехается, своими смешинками заставляет почувствовать себя идиотом. — Вот такой? — В самые губы шепчет, накрывает своими, сминает в нежном поцелуе, руки на лопатки кладёт, притягивает к себе ближе. Чонгук целует робко, нежно, словно передать хочет, что чувствует, а Юнги просто стоит, рот раскрыв и руками так и не пошевелив, дрожит весь, глаза прикрывает, не отвечает. Гук по спине его гладит, а внутри Мина петарды взрываются, кожа гореть под руками мужчины начинает, хоть и сквозь одежду, но касания кажутся такими жгучими, что там точно следы от ожогов останутся, но несмотря на это, ему приятно становится. Блондин не отвечает, а Чон не перестаёт целовать, трепетно и мягко, что Мин растаять готов прямо сейчас. Чон отстраняется, а Юнги глаза с трудом разлепляет, руки дрожат, а ноги подкашиваются, он упасть боится и продолжить хочет. Чонгук внутри себя что-то непонятное чувствует, ответа на поцелуй не последовало, от этого не то злость просыпается, не то обида, и Гук разобраться не может, но это, скорее всего, она, потому что кровь не бурлит, а ненависть ко всему не закипает. Возможно, это просто Юнги успокаивающе действует, но всё же странно. Чон теряется и не знает, что сказать. Впервые он в такой ситуации. — Нет, не такой. — Мин на цыпочки встаёт, к Чону тянется. Юнги робкий поцелуй повторяет, а Чонгук его углубляет, к себе блондина прижимает, жмурится от сладкого вкуса, он словно сахар ест, а на самом деле губы миновские лижет, нижнюю посасывает, языком по ней проводит, щекочет розовые дёсны, не может остановиться, даже когда кислород в лёгких заканчивается. Юнги с чужим языком неумело играется, посасывает его, прикусывает, переплетает свой язык с чужим, за шею Чона обнимает, так и продолжает на цыпочках стоять, жмурится, прижимается к нему всем телом, забывается, дышать перестаёт. Его кислородом Чонгук становится, его губы и руки — опорой, благодаря которой он ещё на ногах стоит и не свалился. Поцелуй перерастает в жадный, словно Мин сейчас его оттолкнёт, но не дикий, не пошлый, что Юнги ещё больше нравится. Блондин не помнит, что бы Чонгук его так раньше целовал. Внутри Мина тысячи фейерверков разных цветов взрываются, а бабочки порхают в животе, приятно щекочут. У Юнги на сердце метка алым пламенем горит, а само оно бьётся с каждой секундой всё быстрее, кажется, остановится скоро, но этого не случается, хотя Мин был бы не сильно удивлён такому исходу. Вкус чонгуковских губ пленительный, глубокий, мужчину так и хочется целовать и целовать, но Юнги отстраняется, надеясь, что румянец не залил его щёки. У Чонгука сомнений не остаётся. У Юнги губы слаще всех, будто они сахаром сверху посыпаны. Гук никогда его губами не насыщался, сколько бы ни целовал, сколько бы ни кусал. Просто не может.