blood, sweat and tears

Желать Тодороки было делом, честно говоря, ежедневным и не таким уж и необычным, но Бакуго никак не мог смириться. Это божественное тело уже давно в его правах, и никто на свете не смел видеть его без какой-либо одежды, кроме самого подрывателя. Этот шикарный разворот плеч, нежные ключицы, медленно вздымающаяся от напряжения грудь с возбужденными комочками плоти, лестница ребер, тонкие изгибы пресса, возбужденный половой орган с измазанной головкой, крепкие ноги — все это Кацуки считает должным обласкать и вылизать до красной кожи, все это принадлежит ему одному, и это нужно показать, покусывая и оставляя красные отметины. Шото хочется до скрежета зубного и стиснутых кулаков, но хочется больше трогать и ласкать, чем ощущать, какой он тугой. Кацуки довольно-таки тактильный человек, и без касания рук возлюбленного не может. Он даже не стесняется прижимать к себе Тодороки во время перемены и жарко целовать где-нибудь за столом в обеденный перерыв — насрать на сидящего напротив и жующего мясо Киришиму, который постоянно визжит и «мужики, полегче, тут и без вас двоих жарко!». Бакуго всегда потом недовольно зыркает, прекращая терзать любимые припухлые губы, и, поняв, что Эйджиро вновь уткнулся в свою тарелку, возвращается к сладкой пытке. Шото ничего не говорит насытившимуся парню, но его румяные щеки и редкие «Бакуго, прекрати!» дают понять, что ему неловко. — Деку и круглолицей, значит, можно сосаться по всем углам, а мне нет! — рычит Кацуки обычно, облизываясь, и дергает на себя Тодороки. — Запомни, двумордый, захочу — потрахаюсь с тобой прямо на твоей парте! Больше Шото не протестует — идея быть взятым в классе, пускай и пустом, совсем его не радует, а Бакуго таким редко шутит. Подрывник, если честно, вообще редко шутит, если дело касается Тодороки и секса в одном предложении. Кацуки нужны прикосновения, жесткие и властные, нежные и невесомые, грубые и до отметин. Одаренный хочет ласкать и трогать Тодороки, смотреть в его закрытые глаза и на сжатые губы, которые через раз пропускают сквозь себя сладкий вздох или несдержанный стон, и понимать, что любимому хорошо до неприличия. Брать в рот член, хлюпая естественной смазкой и слюной; смотреть снизу вверх на страстное выражение лица и алые щеки; видеть, как Шото кусает ладонь и сдерживается, чтобы не запустить руку в чужие колючие волосы — любое непрошенное слово, стон или касание приведет к порке, Шото знает. Трахать Тодороки лицом к себе, запрещать закрывать глаза или отворачиваться к стенке — самое лучшее, потому что заплаканный мальчик нежный и покорный, иногда, правда, обиженный, но сладкий поцелуй в эрогенную зону лучше всяких «прости». Кацуки любит играть. Даже сейчас он медленно приподнимает чужой подбородок, сжимая вторую руку на вставшем члене и аккуратно дрочит. Шото прикусывает алые губы, и с глаз капают непрошенные слезы — так хорошо, так чертовски хорошо, но без разрешения нельзя. — Ты такой послушный, — усмехаясь, шепчет Бакуго, глядя в открывшиеся разномастные глаза. Их заволокла пелена слез, и Шото поспешно смаргивает. — Такой послушный мальчик. Только для меня, Тодороки, да? Я прав? — Д-да, — хрипит Шото, испуская сдержанный вздох. Левая сторона уже горит от возбуждения, правая леденеет, потому что невыносимо жарко. Чужая крепкая рука двигается медленно и нежно, и Шото не выдерживает, толкаясь внутрь. Ягодицу обжигает, и одаренный шипит. — Я не разрешал, — сурово говорит Бакуго, пережимая член у основания, и Тодороки давится спертым воздухом. Еще бы чуть-чуть... — Или мое разрешение тебе уже не нужно, дерзкая сучка? Тодороки весь течет, и ему уже едва ли не больно от этого. Он выпутывает ослабшие руки, чуть шаркает коленями по постели, подползая ближе, и упирается носом в плечо возлюбленного. Бакуго немедля склоняется, прикусывая бордовое ушко, и гладит головку мокрыми скользкими пальцами, сухой рукой сжимая напрягшуюся ягодицу. — Кацуки, п-пожалуйста... — стонет Тодороки, прижимаясь сильнее. — Я не скажу тебе больше «нет», пожалуйста... Хочу кончить... Бакуго довольно сжимает пульсирующую плоть, опять не давая спустить сперму наружу, и слышит хныканье одаренного. Шото елозит по мокрым простыням, хнычет словно маленькая девочка и сильнее сжимает плечи. Кацуки выдыхает в ухо и вновь жестко ведет от головки до основания, а потом обратно. — Хочешь спустить мне в рот, двумордый? — Н-нет... — хнычет Тодороки, скребя пальцами плечи. — Сейчас! Бакуго ласково сжимает головку, слыша хлюпанье и чувствуя, как Шото, вскрикнув, задрожал, спуская. Теплая сперма брызнула на чужой живот, и Бакуго ухмыльнулся. Каким бы хорошим ни был его мальчик, он всегда не может сдержаться.