blood, sweat and tears

— Ай, Бакуго, что ты делаешь?! Кацуки смыто моргнул, не понимая, что не так, и крепче сжал копну двухцветных волос в кулаке. Потянул на пробу снова раз-два, и почувствовал, как Шото неумолимо сжал его внутри, порыкивая. Бакуго занес свободную руку, с размаха опустил ее на ягодицу, молча приказывая успокоиться, и потянул волосы на себя. Шото простонал какое-то ругательство, оскорбляя Кацуки, и прогнулся в спине, опираясь на вытянутые руки. Голову тяжело сдавливало, а подрывник, казалось, и не собирался отпускать чужие волосы. Послышался хлопок кожи об кожу — это Бакуго жестко толкнулся внутрь, заставляя и без этого алевшую ягодицу загореться с двойной силой. — Что за садизм? — плаксиво фырнул Тодороки, хватая чужую руку, которая стягивала волосы в кулаке. Кацуки выругался. — Да пусти ты меня! — Не рыпайся, ублюдок. — Пусти, блять! Мне больно! Бакуго рыкнул, разжал кулак, и Шото упал лицом в мокрую простынь, стараясь восстановить дыхание. Скальп жгло, ягодицу жгло, огромный пульсирующий член внутри тоже не доставлял никаких сладких ощущений, когда им не двигали. Тодороки очень херово себя чувствовал, чудом только сдерживаясь, чтобы не потеряться в прострации. Голова закружилась и резко перестала болеть, а в легких будто бы выбили весь воздух. Тодороки никак не мог прийти в себя, а Кацуки не торопился заканчивать их половой акт. Шото развернулся, встретив алый взгляд, направленный на себя, и выгнул бровь. — И что это сейчас было? — намекнул на свои волосы Шото. — Убить меня вздумал? — Да кому ты нужен! — нервно огрызнулся Бакуго, схватил Шото за горло и поставил его на колени спиной к себе. Одаренный поперхнулся, когда горло на секунду перекрыло, и хлюпнул набежавшей слюной. Эту позу больше всего любил Бакуго и ненавидел Шото. С такого ракурса никак нельзя было прикрыться, и Тодороки в какой-то степени чувствовал себя беспомощным, ведь возлюбленный может увидеть его возбуждение с двух сторон, а Шото остается только наслаждаться жарким дыханием, редким рычанием сзади и жесткими толчками внутри. Член чуть качнулся, измазывая живот в смазке, и набух, открывая мокрую головку. Бакуго завороженно зарычал — это уже почти предел, пару толчков или одно касание руки, и его мальчик обильно спустит. — Бакуго, — хлюпнув носом, заныл Шото, сжимаясь. Кацуки в ответ прикусил нежное плечо. — Двигайся уже! И не трогай волосы! — Я слышал, что шлюхам, — он выделил последнее слово, невесомо выдыхая его в алое ухо. Шото покрылся красными пятнами, а член предательски дернулся от возбуждения. Пусть сын Старателя и отрицал, но он заводился на раз-два от грязных разговорчиков. — Нравится, когда их за волосы тянут. — Тянут, а не дергают, Кацуки! — возмущенно запричитал одаренный и, устав ждать сладкого толчка внутрь, сам качнул бедрами вперед, а потом насадился до упора, чувствуя задницей чужие яйца. Бакуго был до неприличия глубоко, проезжая головкой прямо по нужной точке. Парень рыкнул, вновь удобнее схватив в кулак двухцветные пряди, и, прорычав «тут командую я!», жестко толкнулся, потягивая волосы. Шото застонал, выгибая тело и шею, и потянул руку вниз, надеясь таким образом помочь себе получить долгожданную разрядку, потому что Кацуки редко уделял ему внимание в этом плане, но его руку быстро перехватили. Подрывник потянул волосы назад, изгибая свою руку, и уложил голову парня себе на плечо. Шото сглотнул набегающую слюну и сильнее оттопырил зад, чтобы увеличить угол проникновения. Снизу все хлюпало, и с раскрывающего ануса капало на светло-серые простыни, левые руки были крепко переплетены друг с другом, а сам Бакуго не переставая кусал, зализывая крупные отметины, и целовал. Проявлял ласку и любовь как мог, и Тодороки с благодарностью все это принимал, понимая, что ему не нужны сахарные чмоки и постоянное «тебе точно не больно?». Шото выл от наслаждения, когда ему настойчиво лезли в рот с жарким поцелуем, раскрывая челюсть чуть ли не до хруста, и жестко брали сзади, каждый раз придумывая что-то новенькое — наездник, по-собачьи, с завязанными глазами, на мате в зале после спарринга или в душевой, когда все уже помылись и ушли. Кацуки любил его до хруста в шее, но Шото знал — он с благородством принимает такую ноющую сладкую боль только от одного человека, а Бакуго просто никому больше не даст думать о его возлюбленном в таком ключе. Пускай только попробуют. С громким стоном Тодороки изливается на помятую постель, и внутри него темп нарастает, что означает только одно — Кацуки и сам уже близок. Тодороки сладко вскрикивает, двигая искусанными бедрами и медленно выплескивая белое семя, когда сильная рука натягивает на кулак волос и тянет. В него с хриплым «умничка» обильно кончает Кацуки, и Шото, хныча, изливается второй раз, надеясь, что любимый не увидит. Но, блять, нет. Кацуки прикасается к опускающемуся члену, смазывая теплой спермой, и поднимает перепачканную руку на уровень глаз. Шото сперто выдыхает, краснея, пока Бакуго устраивается удобнее на плече возлюбленного, не спеша выходить из теплого тельца. Пальцы скользкие, немного липкие, и Кацуки шевелит ими, обращая внимание Тодороки. Пара капель скатывается вниз по ладони и капает. Шото вздрагивает и отворачивается, когда рядом с ухом раздает самодовольный смешок: — А говорил, что не нравится, шлюшка.