Наш финал зависит только от нас

POV Ксюша. Следующей была неделя исполнения мечты. Она была веселой, ничего не скажешь. Выступление Ани было реально достойным. Я смотрела на нее и видела, как она выросла. Я слушала ее и не могла перестать улыбаться, она говорила такие правильные вещи. Я смотрела за всем этим и понимала: блин, детка, я тобой горжусь. Она, наверное, всего лишь во второй или третий раз по-настоящему улыбнулась мне при всех. Она подошла ко мне. Она обняла меня, а я чувствовала ее слегка трясущиеся от эйфории пальцы на своей спине и слышала сбивчивый шепот. Кажется, сейчас она, как заведенная, повторяла мне в ухо одну фразу: «я счастлива». А я молча обнимала в ответ, мысленно проговаривая «я тоже, малышка, я тоже». Конечно, наш дух вечного соперничества никуда не ушел. Мы спорили, мы порой смотрели друг на друга с гневным огнем в глазах, мы хотели опередить друг друга, мы боролись за свое место. Мы ссорились, мы ругались, нелестно высказывались одна о другой. Однако, каждый вечер это не мешало нам собираться на улице и курить одну сигарету на двоих, со слегка обиженным смехом вспоминая все выпады в сторону друг друга. — Ксюх, ты заебала говорить, что не видишь во мне лидера. — рыжая выхватывает у меня сигарету, делая глубокую затяжку, и с легким недовольством смотрит на меня. -Что я должна говорить, если действительно его в тебе не вижу? — поворачиваю голову, в упор глядя на Горохову, хитро улыбаюсь, закидывая одну ногу на другую и откидываясь на спинку лавки. Аня, кажется, не ожидав такого прямого ответа, вопросительно смотрит на меня, после чего слегка нервно смеется. -И могу ли я как-то подняться в твоих глазах, о великий и единственный лидер всего проекта? — смотрит заинтересованно, однако специально пропитывает огромным количеством сарказма каждое слово. — Подняться ты можешь с этой лавки.- усмехаюсь, давая понять, что ответа от меня добиться не так просто. Она сформулировала вопрос не так, как мне необходимо. Что ж, будем добиваться нужного варианта. — Ну серьезно. — недовольно морщит нос, на лице пробегает тень серьезности. — Могу ли я стать лидером для тебя? — кажется, ее это реально заинтересовало. Но серьезного ответа ты все равно не получишь, детка. Не сегодня. -Можешь, если захочешь. Но только на этот вечер. — подмигиваю рыжей и довольно ухмыляюсь. Горохова секунду переваривает сказанное, затем смущается, но снова всего на секунду, а потом, кинув быстрый взгляд на входную дверь и удостоверившись, что никого, кроме нас, на улице нет и пока не предвидится, быстро придвигается ко мне и с силой кусает за губу. Я издаю какой-то возмущенный писк, потому что ожидала сейчас совершенно другого. Аня довольно улыбается, отстраняясь на пару сантиметров. — Во-первых, я не говорила, что лидер из меня добрый. Во-вторых, ты сама виновата. Я ждала, блин, другого ответа, и ты это знаешь. А в-третьих, мне просто пиздец как нравятся твои губы. — Горохова продолжает ухмыляться еще несколько секунд, а после кидает окурок на землю (снова она так неосторожна, черт), хватает меня за предплечье и тянет ко входу в дом. Тем вечером она все-таки доказала мне свои лидерские качества. Но не все шло так гладко. Да, мои отношения с Аней, даже боюсь говорить об этом, но наладились. Я видела, что она стала более открытой по отношению ко мне, я чувствовала ее и ее потребность во мне. Но я совершенно никак не чувствовала других девочек. Ненавижу это говорить, но я действительно в какой-то степени была изгоем. Сказать, что мне было абсолютно плевать на это, я не могу. Меня задевало. Да, блять, меня это задевало. Я не понимала, почему они так в штыки воспринимают меня и мои действия. Я не понимала, почему они все так ополчились именно против меня. Я не понимала, почему ко мне в комнату не заходил никто, кроме Горы. Именно поэтому я снова (снова блять, хотя обещала этого не делать) возвела стену. Стену показного, мать его, похуизма. Я каждый раз повторяла заученное «мне на вас похуй», «вы мне не интересны», хотя это именно то, что я чувствовала по отношению к себе. И факт такого отношения заставлял меня замыкаться, не давал раскрыться полностью. Это давило на меня, причем очень сильно. Это омрачало практически всю мою радость от того, что мы с Аней наконец-то были вместе. Я держала все в себе. И, хоть я к этому и привыкла, но так пиздецки хотелось высказаться, так нереально хотелось хоть кому-то рассказать о том, что меня так грузит. Но рассказать некому. Ане нельзя. Для Ани я сильная. У Ани полно своих проблем. Ане тоже нелегко. А больше никого нет. Я чувствовала себя одиноко, потому что присутствие рыжей рядом (наши испытания и соревнования я не считаю) ограничивалось вечерами. Меня угнетала атмосфера вокруг. Мне резко захотелось домой. К себе, в знакомую обстановку, в размеренную жизнь, к… Черт. Не скажу, что я забыла о своей девушке. Все это время я просто откладывала вопрос о том, что же я, блять, собираюсь делать. Просто рассказать Яне, что я пришла на проект и совершенно неожиданно, но так невероятно сильно влюбилась в восемнадцатилетнюю девчонку? Как вариант. Но я чувствовала невероятную вину перед ней. Яна — действительно хорошая девушка. Она во многом мне помогла, от многого защитила. Мне не хотелось, чтобы она расстраивалась из-за меня. Однако, другого же выхода нет? Я уже решила для себя, я прочувствовала и поняла, что моя любовь к Яне и моя любовь к Ане — абсолютно разные вещи. Я спрашивала у себя об этом много раз, и каждый из них ответ был только один: Аня вызывала во мне такую бурю эмоций, какой еще никогда не было в моей жизни. Аня была яркой вспышкой, которая на миг ослепила меня, а после открыла мне то, чего я не замечала раньше. Теплый, тлеющий огонек моих чувств к Яне не сравнится с бушующим пламенем моей влюбленности в Аню. После окончательного осознания, я решила не медлить. Черт, Яна мне не чужой человек. Я не хочу, чтобы она сидела и ждала того, чего не будет. Я не хотела держать ее возле себя, не имея к ней больше того, что она ко мне имеет. Это было бы нечестно. Мне нужно было позвонить ей. Позвонить и сказать все, как есть. Дать ей время успокоиться, пока я не вернусь домой и мы не обговорим все еще раз лично. Дать и ей, и себе время осознать, что все не будет так, как было. Мне грустно разрушать свою же иллюзию возвращения в такой родной дом, к таким родным людям. Грустно, но необходимо. Все изменилось. Все разрушилось, сгорело ярким, обжигающим огнем по имени Аня. Но, несмотря на все это, во мне жила единственная надежда, которая все еще держала меня на плаву. Надежда на наше с Гороховой совместное будущее. Когда я лежала одна в комнате и ждала прихода рыжей, я представляла, как она захочет поменять обои в комнате с серых на бежевые, представляла, как она первое время будет жаловаться на невозможность заснуть из-за громких хрюков, которые разносятся на всю квартиру благодаря моей любимой французкой бульдожке, представляла, как мы вместе будем учиться нормально готовить, и обе беситься, когда что-то не будет получаться, а потом психовать, и просто заказывать еду на дом. Я представляла Аню рядом с собой, иногда не сдерживая, наверное, глупой улыбки, ползущей по лицу. Представляла Горохову в своей жизни, и она туда идеально вписывалась. К началу тринадцатой недели мне удалось выпросить свой телефон. И вот он — час икс. Телефон в руках, знакомый номер высвечивается на дисплее, а руки дрожат. Ладони вспотели и уже сенсор еле воспринимает меня. День. Скоро нам на очередное задание, все девчонки собираются в своей комнате. Я стою, тупо смотрю в экран телефона и пытаюсь себя успокоить. Просто возьми и позвони. Просто возьми и скажи. Просто возьми и перестань трястись. Все-таки попадаю в нужном месте по экрану, прикладываю телефон к уху, слушая раздражающие сейчас гудки. Не знаю, сколько времени прошло, но вот я уже слышу такой знакомый, даже уже родной голос: — Медвежонок, привет. Ты наконец-то добралась до телефона? И тут что-то во мне обрывается. На сердце сразу же появляется нереальная тяжесть, и я около минуты просто дышу в трубку, не в силах выдавить не слова. Слышу оклики из динамика, такой родной голос, боже. Такой родной, но одновременно такой далекий уже. Глубоко выдыхаю, собираясь с силами. POV Аня. В комнате сейчас довольно шумно: девочки обсуждают предстоящую нам неделю и собираются на выезд, который предстоит нам уже через полчаса. Я, одевшись как-то слишком рано, просто сижу на кровати и сверлю взглядом дверь в заветную комнату. Я просто ищу предлог сейчас, чтобы встать, подойти и просочиться через узкий проем в знакомое помещение к человеку, которого хочется видеть каждую минуту. Когда большинство девочек перебираются в ванную и щемятся там, чтобы нормально умыться и накраситься, я все-таки осуществляю свой план. Очень тихо пробираюсь в комнату, аккуратно прикрывая за собой дверь. И вижу Ксюшу у окна, с телефоном в одной руке. Она повернута ко мне спиной, видимо, разглядывает такое голубое и чистое сегодня небо. Меня сразу напрягает одна деталь: вторая рука Ксюши с такой силой сжимает подоконник, что у нее белеют пальцы и слегка подрагивает рука. Замираю на месте, как вкопанная. Видимо, у нее серьезный разговор. Я не должна мешать. Но почему она молчит? И почему ее дыхание такое судорожное, что его слышно на всю комнату? Что тут происходит? — Привет, кош. Да, вот выдался случай позвонить. — говорит мягко, совсем не свойственно для себя. Блять, да даже я такого тона почти не слышу. Что тут, нахуй, такое? -Я неплохо. Держусь. Как вы там? Как Лина? С Гуччи все нормально? — я просто стою и совершенно не понимаю, как я должна реагировать и должна ли вообще. Просто от этой теплоты в голосе, от такого мгновенно и из ниоткуда взявшегося спокойствия меня начинает подташнивать. С кем она может так разговаривать? Она не общается с семьей, она говорила об этом. Кто тогда? Кто это, блять? — Да, я скучаю по дому. -тихо выдыхает, а пальцы снова сжимаются на этом долбанном подоконнике. — Ян, Яна, стой… Я на самом деле не просто так звоню. — я замираю еще на женском имени. Яна значит? Теперь я вспоминаю, как еще в самом начале кто-то говорил, что у Милас есть девушка. Меня резко передергивает. — Кош, ты для меня очень дорогой человек. — тихая усмешка в трубку. Видимо, реакция на какие-то слова ее собеседницы. — И да, ты меня даже слишком хорошо знаешь. Снова смех. Эта Яна там что, клоун? Такое умиротворение, такая теплота в голосе. Блять, я не могу на это смотреть. Какого хуя МОЯ Ксюша сейчас говорит такие слова какой-то Яне? Какого хуя она выглядит такой мягкой, когда разговаривает с ней? Какого хуя…? Я чувствую влажные дорожки на щеках. Мне так, блять, нереально обидно. Мне так херово сейчас, так уже физически больно из-за своих же ногтей, впивающихся в кожу. Но я тупо стою, продолжая убивать себя и слушать такой родной и одновременно чужой сейчас голос. — Да не убила я никого. И не умираю сама. — снова смех. Долбанный смех, отдающийся у меня в ушах огромными оглушающими колоколами. — Ну все, зай, послушай меня. Времени не очень много… Но тут Ксюшу прерывает громогласный и не очень-то разборчивый крик из общей комнаты. Она по инерции оборачивается, пуская взгляд в сторону двери. И видит меня. Меня, со злостью прожигающую взглядом дыру в ее телефоне. Меня, со сжатыми с нечеловеческой силой кулаками, которые так и чешутся разбить ее охуенные губы. Меня, с наверняка размазанной тушью, черными дорожками стекающей по щекам. Она видит меня, и глаза ее тут же испуганно расширяются, а весь вид резко становится каким-то невероятно обреченным. — Ян, прости, надо срочно идти. Я обязательно перезвоню. — она бросает это в трубку, и я уже не слышу в голосе теплоты, которая буквально пропитывала каждое ее слово еще пару секунд назад. -Ань, пожалуйста, только ничего не придумывай себе сейчас. — смотрит на меня все так же испуганно, а голос ее сразу же переходит на полушепот. Что, потеряла дар речи? С ней смеешься, а со мной сразу говорить разучилась? Или расхотелось? — Да тут даже придумывать нехуй. — двумя неаккуратными движениями стираю предполагаемые черные разводы со своего лица и выхожу из ее комнаты, кидая напоследок гневный взгляд.