За шкафом

Неприятная прохлада без спросу забралась и под пижамные штаны, и под футболку для сна. Саске продрог, но не собирался выходить из ванной до рассвета. Кажется, теперь он проводит в этой комнате больше всего времени. А все из-за этой..! Он даже мысленно не хотел произносить имя того человека, из-за которого сидел в ванной. Младший Учиха ещё крепче обнял подушку, цепляясь за неё изо всех сил. Вот уже которую ночь он проводит так: забравшись в ванную и закрывшись шторкой, но лучше он заболеет чем будет слушать то, что происходит в его собственной комнате. Какая справедливость в том, что хорошо было всем кроме него? Родители спокойно спали в тёплой кровати, та дура получала свою любовь, разделяя её с его старшим братом. А что у Саске? Саске мерз в холодной ванной, не смыкая глаз и не спал, только бы не слышать тех мерзких звуков недолюбви. Все это тянулось уже вторую неделю. Догадаться ночевать вне комнаты младший смог спустя пять дней полнейшего ада. Он не мог спать, его выворачивало наизнанку от происходящего за спиной. Мутило от широкого диапазона звуков, на который оказалась способна девушка. Он не раз с дрожью ждал, когда они уснут и бежал в туалет, чтобы вырвать. Вся прошлая неделя заплыла густым туманом и единственное, что оставалось ясным в пелене недосыпа и полнейшей усталости – дикое отвращение и ненависть. На удивление не к брату. Почему-то даже в этой ситуации не к нему. Зато особь женского пола удостоилась всего спектра негативных эмоций, на который был способен Учиха. С каждым днем он все яростнее и жёстче перетирал её кости в порошок, отрывал по кусочку живого мяса от её плоти, вырвал волосок за волоском из её длинной шевелюры, изрезал её вдоль и поперёк. Мысленно, конечно же. На деле он даже никогда не сталкивался с ней лицом к лицу – противно. Но родители хороши – восхваляли её денно и нощно. Ах, какая у Итачи замечательная девушка! Красавица, умница, наверное, и готовит превосходно! А какое у неё воспитание сразу видно – интеллигентная, как раз под стать нашему Итачи. Да кто они такие, чтобы знать, кто подойдёт Итачи, а кто нет? Вот Саске был уверен, что в этой девушке нет ничего, что может зацепить брата и, вообще, она определённо не достойна его. Младший был уверен в исключительном уме старшего брата, его таланте, амбициозности, находчивости. А что у этой Изуми? Мордашка? Саске не был уверен даже в её красоте, потому что видел девушку лишь пару раз из-за угла комнаты, а вот брат наверняка в тысячу раз краше. Об уме и говорить нечего – ей даже не подобраться к одаренности Итачи. Подросток укоренился во мнении, что девчонка – просто пустышка, не более. А восхваления родителей просто неуместны. Младшего вдруг посетила совершенно сумасшедшая мысль о свадьбе. Нет, ну уж нет! Не бывать такому! Чтоб она споткнулась и сломала ногу по дороге к алтарю! Саске сам поставит ей подножку. Раз десять, чтоб наверняка не помог ни один пластический хирург. Да не женится Итачи на этой козе. Никогда! Родители, небось, спали и видели радужную картинку счастливого будущего старшего сына, с женой и маленькими ребятишками, но Саске сделает все, чтобы у них не родилось ни одного ребёнка и уж тем более, чтобы брат не надел кольцо на её палец. Всё что угодно сделает: украдёт кольцо, обворует все ювелирные, сломает ей пальцы, в конце концов! Но свадьбе не бывать! В их семье не появится эта девушка, вообще никто не появится! Дверь скрипнула, и младший едва не подпрыгнул, зажимая рот подушкой. Он увидел, как мелькнул силуэт девушки. Та шумно дышала, пока умывала лицо, а Саске скрючился, пряча дыхание в подушку. Подросток не шевелился, но затравленно смотрел на не до конца закрытую шторку. Его не должно было быть видно, ведь Изуми стояла спиной и вот-вот должна уйти. Дверь рядом с раковиной – ей не нужно поворачиваться, она не заметит его. Он задержал дыхание на всякий случай, хоть и продолжил жёстко сжимать подушку, представляя вместо ткани в своих пальцах тонкую шею рядом стоящей девушки. Та вытерла руки и повесила полотенце обратно, а потом начала приглаживать волосы, глядя в зеркало. Ничего не могло бы остановить Учиху от того, чтобы начать выдергивать волосок за волоском прямо сейчас, но он держался. Вдруг Изуми дернулась, готовая вскрикнуть, но быстро зажала себе рот. Она резко повернулась, едва удерживая себя на дрожащих ногах, смотря прямо на Саске, на половину лица, которая не была скрыта шторой. Младший распахнул глаза, совсем ошалело глядя на девушку. Как она..? Зеркало! Изуми заметила его в зеркале! Они смотрели друг на друга не произнося ни слова, не дыша и не двигаясь. Скорее всего, девушка ещё долго бы приходила в себя, прежде чем спросить, что происходит, но Саске оскалился, смотря с отвращением и злобой, и недолюбовница его брата выбежала из ванной. Как же он её ненавидел! Ведь это из-за неё он сидит здесь – в холодной ванной – и не может спокойно спать в собственной кровати. Только она причина его недосыпа и стресса. Всё из-за этой Изуми, он страдает из-за этой ужасной девчонки. Подросток яростно задернул штору до самого конца и уткнулся лицом в подушку. Дверь открылась вновь, заставляя напрячься ещё сильнее. Вошедший напевал что-то весёлое, расслабляющее, но Саске это заставляло только больше сжиматься с каждым звуком. Это брат. Итачи видимо тоже решил умыться, потому что зажурчала вода. Но не тут-то было. Он одним движением открыл шторку настежь, врасплох застав младшего брата. В этот раз Саске подпрыгнул, захотел отползти назад, упираясь ногами о бортик ванной, но, конечно же, у него не получилось – он только стукнулся головой о стену, пока метался как загнанный зверь. – Не спится? – тихо и ласково спросил Итачи. – А мы думали, ты остался ночевать у друзей. Во взгляде Саске явно читалось: «Каких ещё друзей? Разве я когда-то оставался ночевать у друзей? Ты же все знал..!» – Наверное, ты был в ванной, когда мы пришли? Не захотел мешать, да? Какой воспитанный мальчик. Младший Учиха нахмурился и поджал задрожавшие губы. Итачи правда не понимает? Неужели он на самом деле думает, что младший брат ничего не замечает? Не слышит их... возни за спиной? Брат действительно думает, что Саске просто спит, когда они занимаются сексом? Конечно же, Итачи так не думал. Он знал наверняка, что братишка не спит, ведь он каждую ночь прожигал взглядом его спину, впитывал реакцию дрожащих мышц и хорошо подавливаемых всхлипов Саске и только поэтому мог получить удовольствие. В сексе с Изуми, ему нравился вовсе не секс, а эмоции трясущегося младшего брата. Тот лежал совсем рядом, и стоило бы старшему протянуть руку он бы дотронулся до худой напрягшейся спины и огладил выпирающие лопатки или настойчиво сжал шею, чтобы показать младшему, что даже так, даже в такой ситуации он под ним. – Можешь уже идти в комнату, мы закончили. Наверное, – улыбнулся парень, а Саске вскинул подбородок, пытаясь спрятать забравшиеся в уголок глаз слезы. – Пойдёшь со мной? Если что мы не будем шуметь. Слишком сильно, – добавил Итачи. – Хватит... – прошептал младший хриплым, ломающимся голосом. – Пожалуйста, хватит, Итачи... Брат... Подросток смотрел на брюнета, вовсе не стыдясь того, что вот-вот заплачет. Саске тянул руку к Итачи, будто прося спасти, ожидая помощи и понимания, но старший брат не протягивал руку в ответ. Он ласково улыбался, садясь на корточки и укладывая руки на бортик ванной. Учиха-младший положил свою ладонь сверху ладони брата. – Что хватит, Саске? Подросток молчал, не в силах ни найти слов, ни произнести их. Он только смотрел на свою руку, сжимающую ладонь брата. У них обоих такая бледная кожа, только пальцы Саске сейчас ледяные и ему очень нужно тепло старшего брата, чтобы не заледенеть до конца. – Зачем ты так со мной? Разве я сделал тебе что-то плохое? Ты же знаешь что я...что мне... Ты же знаешь, – его уже начала пронимать дрожь, но вовсе не от холода чугунной ванны, а от мороза, которым был окутан брат. – Прекрати это. – Саске, скажи прямо. Что это? Что мне прекратить? Младший шумно сглотнул, сильнее стискивая ладонь, вжимаясь пальцами меж пальцев брата. Ему стоило огромных усилий приоткрыть стиснутые губы и сказать хоть что-то: – Хватит... Хватит делать это с ней. Я не могу так... – в словах подростка было мало понятного, но Итачи едва не сиял, слыша короткие предложения. – Ты уже такой взрослый, разве ты не понимаешь? – старший положил свободную руку на щеку Саске. – Я хочу этого. Разве ты не знаешь сам каково это? Не отрицай, я не поверю. Помнишь, как хорошо, когда касаешься себя? – Итачи гладил щеку брата, обводя скулу, подбородок. – А секс – это ещё лучше. Саске, я старше тебя и мне это нужно. Ты поймёшь меня, очень скоро поймёшь, особенно когда попробуешь, – ухмылка и хищный взгляд не смогли не проскользнуть на лице старшего из братьев. – Я не буду, я не хочу, – отчаянно и беспомощно-жалко шептал мальчик. – Пожалуйста, хватит... – Глупый, – брюнет надавил большим пальцем на губы Саске, заставляя их немного приоткрыться. – Но выбор твой. Я пойду, – он поднялся на ноги, безжалостно вырывая свою ладонь из сжимающих тонких пальцев. Саске затрясся, грозясь с секунды на секунду разразиться истерикой или того хуже, надломиться, лишаясь любых эмоций и стать пустышкой более не способной ни на что. Но старший брат ушёл, не обратив на это своего внимания. Хотя, по правде сказать, обратил – его улыбка ярко сияла, пока он шёл в комнату, ведь он сеял недюжинные сомнения в голову брата, подбивал его, подталкивая к самому себе, и видел, что это действует. Как же ему было радостно, что он все ещё сильнее всех остальных влияет на Саске. Младший из братьев просидел в ванной до самого утра, сгорбившись и зарывшись лицом в подушку. Он обнимал себя и пытался успокоить, но не мог, как бы ни старался. Тот единственный человек, который был на это способен, поступал так, словно Саске – пустое место, словно не знал, как младшему брату нужна помощь, словно его вовсе не любили. И, тем не менее, утром он не сказал ни слова. Не выразил ни возмущения, ни какой либо просьбы. Он устало разминал шею, пытаясь взбодриться и не заснуть по дороге в комнату. Хоть он и задремал на пару часов, но лишь от того, что морально выдохся. А теперь ему нужно собираться в школу. Саске открыл шкаф, внутри которого, на дверце висело зеркало. Неестественно бледная кожа и застланный некрасивой болезненной дымкой взгляд – он выглядел нездоровым и ужасно уставшим. Тёмные круги под глазами выдавали, что парень не высыпается которые сутки подряд. Родители будто ничего не замечали, а может действительно не видели или не желали узнавать, что там случилось у подростка. Разве мало незначительных проблем у парней его возраста, которым они придают слишком много значения? А может, Фугаку и Микото думали, что в случае чего Итачи разберётся и решит все проблемы младшего сына за родителей. Беглый взгляд упал на вещь, аккуратно развешенную на плечиках. Это не мамина юбка – слишком короткая и выглядящая чересчур школьной. Видимо Изуми так и не удосужилась забрать свою одежду. Куда там, она занята тем, что скачет на Итачи, ей не до вещей. Отвращение накатывало волнами, вновь возвращая его к фантазиям минувшей ночи, где он миллионами способов разбирался с девушкой. Но Саске был таким смелым только в мыслях, на деле же, проходящий мимо Итачи видел затравленный взгляд и трясущиеся руки, которые разделяли длинную чёлку на две части и вяло двигали расческой по волосам. В отличие от младшего брата старший был свеж, бодр и опять напевал что-то под нос, собирая рюкзак. И он тоже, как и родители, совсем не замечал, что Саске очень, очень плохо. Младший в который раз шмыгнул носом и закрыл шкаф, убирая с глаз и свое собственное жалкое отражение, и мерзкую юбку такой же мерзкой Изуми. В школу братья, по недавней традиции, отправились порознь. Итачи ушёл, а Саске выждал 10 минут и только тогда отправился на учебу. Неудивительно, что он опоздал и, конечно же, получил выговор. Очередной. А ещё ему пообещали, что пожалуются классному руководителю, но это не возымело ровно никакого эффекта на засыпающего подростка. Он уже вторую неделю постоянно опаздывал на первый урок и привык, что каждый из учителей считает своим долгом произнести банальную фразу о том, что в школу нужно приходить хотя бы за пять минут до звонка. А после ещё и упрекнуть, что Учиха живёт не так далеко, чтобы опаздывать. Но учитель географии, к которому он сейчас опоздал, пошёл дальше: он сказал, что расскажет не только классному руководителю, но и его старшему брату. Класс разразился громким смехом. Всё знали, что у Саске есть брат и что он его опекает. А младший очнулся – настолько это его проняло. Да пусть говорит кому угодно: классному, директору, родителям, хоть самому министру образования, только не Итачи. Старший брат был единственным человеком, чьё мнение было по-настоящему дорого, чьи слова были важны и самое главное: Итачи – единственный, кого Саске действительно боялся. Особенно сейчас. Брат всегда отличался своеволием и ужасающими способами воспитания. Если родители могли много чего пропустить мимо ушей, то старший, стоило брату сделать хоть шаг не в ту сторону, поступал жёстко и очень своеобразно. Итачи был моральным инквизитором. Он мог не делать ровным счетом ничего, ему не требовалось никаких орудий пыток, он мог даже пальцем не тронуть, зато стоило ему посмотреть на человека и сказать пару слов, как тот испытывал поистине ужасные муки. Так всегда было и с Саске. Он уже давно горел в огне фраз старшего брата. Подросток не знал как, но ему удавалось лишь одним словом заставить испытать Саске стыд, смущение, ненависть к себе, отвращение и величайшие муки совести – он каждый раз обугливался и плавился в огне слов. А потом его будто окатывали ведром ледяной воды и он уже все понимал, осознавая когда и почему поступил неправильно. Собственные действия начинали казаться самыми гадкими и ужасными в мире. И приходило осознание, что старший брат в очередной раз оказался прав, а он так и остаётся несмышленым, глупым ребёнком. Наверное, поэтому Итачи его так и называл. – Я больше не буду опаздывать, – предпринял он попытку увильнуть от наказания. Не от учителя, а от старшего брата. – Учиха, вы школьник, напомню я вам, а ведёте себя как распущенный студент, – продолжал отчитывать учитель. – Не обращайте внимания на этого сумасшедшего, – встрял Киба. – Он же крыс по ночам убивает, вот и опаздывает, – класс вновь разразился хохотом, а учитель приструнил ученика: – Инузука! Учиха, сядь на место, не срывай урок, в отличие от тебя дети хотят получить знания. Как же. Он сел за последнюю парту, выкладывая учебники. Им-то, конечно, так и сдалась география, больше всех знать хотят. Саске постарался успокоиться и не обращать внимания на шёпот, смешки, взгляды. Парень просто закрыл глаза и сделал вид, что слушает скучный, никому не нужный материал. Но его больше никто не трогал, даже учитель не сказал ни слова в его сторону. Подросток дремал под вовсе не колыбельные рассказы о ВВП на душу населения. Второй урок в одиннадцатом классе, как и всегда, не начинался вовремя, потому что учитель английского бесстыдно опаздывал. Старшеклассники скучающе переговаривались и сидели в телефонах. Но вот в класс ворвался – иначе не назвать – настоящий вихрь. – Привет, сучки, соскучились? Хидан хотел появиться как можно эпичнее после более чем недели отсутствия. Его дружки поддержали парня возгласами и свистом, будто находились не в школе, а в дешёвом ПТУ. Остальные только подняли головы и вновь уткнулись в гаджеты. – Ты где был? – радостно кричал Дейдара, хлопая друга по плечу. – Да так, решал дела. Как вы тут без папочки? – Хидан сел на парту, бросая рюкзак себе под ноги. – Зубрим, как видишь, – беспечно отвечал длинноволосый блондин, даже не достав учебника, чтобы приготовиться к уроку. – Ясно-ясно, – Хидан развернулся к Какузу, который сидел за той же партой, на которую увалился пепельноволосый парень. – Ну что, Какузу, ты-то скучал по мне? – он нагнулся к соседу по парте, опираясь на руки. Тот лишь выдал что-то вроде «Хм», даже не поднимая глаз от учебника. – Да ладно, меня не было почти две недели, а ты и улыбочки не состроишь? Я ожидал пламенных речей типа: «Эти дни были невыносимы, я умирал от тоски без тебя, почти загнулся, но ты пришёл, и моя бесцельная жизнь обрела смысл». Ну, хоть че–то в таком духе. Эй, – он толкнул его в плечо, – может, хоть посмотришь на меня? Какузу! – он толкнул его ещё раз, сильнее предыдущего, заставляя старшеклассника стукнуться другим плечом о стену. – Угомонись, – наконец, коротко бросил парень. Только Хидан хотел разразиться парочкой матов и рассказать другу какой он говнюк, как его дёрнул на себя Дейдара и зашептал на ухо: – Ну, ты придумал что-то? – он многозначительно покосился на Учиху, который сидел в другой части класса. Хидан уже и думать о нем забыл, но блондин, казалось, ещё кипел и хотел выместить затаенную однажды злобу. – Да не всрался он мне! Отстань. Если тебе что-то припекло – вперёд. Мне нахуй не нужно. Какузу, мы с тобой ещё не разобрались. – Я тебе уже все сказал, – повторил он свою любимую фразу, опять не удостаивая одноклассника взглядом. – Я не расслышал, что ты там говорил? Ну, Какузу, что ты за бесчувственный ублюдок? Поговори уже со мной. Или ты нашёл себе другого другана, пока я отсутствовал? А поведай-ка мне, Тсукури, с кем общался мой угрюмый друг, пока меня не было? – Да с кем он мог... С Учихой, конечно же, – подлил масла в огонь блондин и захохотал. Может Хидан и понимал, что у Какузу нет никакого повода перекинуться и парой слов с Итачи, но его глаза уже застлала очень недоброжелательная пелена. Он долго прожигал взглядом сидящего за последней партой Учиху, а потом посмотрел на Какузу. Тот тоже смотрел на Хидана. – Что, наконец, оторвал глаза от книги? Спалился, дружок? Как назло, Какузу продолжил подкидывать щепки в костер, горящий в глазах одноклассника, и ответил: – А что мне только с тобой общаться? – А какие у тебя ещё есть варианты? – прорычал Хидан. – Кто еще твою сраку с детства знает, говнюк? Или ты возомнил, что... – он не стал заканчивать, а резко перевёл свое внимание на Итачи. – Учиха! – прогремело на весь кабинет, но Итачи не обернулся. У него не было привычки встревать в чужие размолвки и попадаться на такие провокационные вызовы. Он не подал виду, что услышал. – Я к тебе обращаюсь или ты оглох? – Хидан опять не встретил никакой реакции. – Еб твою мать, интелигентишка, тебя мать научила отвечать, когда зовут? Или ты свою жопу считаешь круче всех? – Хидан, уймись, – предупредил Какузу. – О-о, ты его уже защищаешь? – Ты что-то хотел? – совершенно спокойно откликнулся он. – Какие манеры, ты посмотри. Наш царь услышал простых смертных и соизволил поднять тяжёлую от знаний башку. Пытаешься влиться в нашу компанию, чтоб тебя не задрачивали? Или че те от мое... нашего Какузу надо? – Не понимаю о чем ты, – он безразлично отвернулся к окну. – Какого хера ты отворачиваешься, когда с тобой разговаривают? Какузу, это тебе такие нравятся? Такие люди, да? Так я тебя тоже игнорить могу. Или нам с Учихой на кулаках потягаться за твою персону? Так не дождёшься. Или нам выйти? Учиха, пойдем, выйдем, уладим дела по-мужски, – Хидан метался от одного к другому, поворачиваясь то к Какузу, то в сторону Итачи. Он пытался побольнее зацепить обоих, но оба парня будто и не слышали его, совсем не обращали внимания. – Хидан, последний раз говорю, угомонись, – предупредил сосед по парте. – А то что? Что ты мне сделаешь? – он опять повернулся к Итачи, окликая, но его вновь проигнорировали и тогда Хидан подумал, что можно кольнуть и кое-чем более острым: – Как там твой крысеныш? Пальцы, подпирающие щеку, невольно дернулись, а сам Учиха медленно повернул голову в сторону Хидана и компании. Бровь едва изогнулась, и он задумался, не показалось ли ему. Но он не ослышался. Светловолосый парень определённо говорил о его брате, но... Крысеныш? Пазл сложился, стоило Хидану впервые произнести это, только вот Итачи не мог понять зачем. Зачем одноклассник подбросил Саске крысу? Ради чего? Замешательство вовсе не читалось на лице брюнета, но видимо долгий и совершенно молчаливый взгляд в сторону светловолосого заставили старшеклассника довольно ухмыльнуться. На лице Хидана читалось все, о чем тот думал: «Ну что, съел? А как тебе такой ход? Не ожидал, да?» – Ха, что отняло язычок, Учиха? То-то же. Это тебе для профилактики, чтоб помнил, где твои границы, а где мои. Знай свое место, ботан. Оно у тебя рядом с вонючими книжечками и мелким братом, усек? Дейдара пытался сдержать рвущийся наружу смех, хватаясь ладонью за рот, а второй рукой яростно подмахивал Хидану и показывал большой палец вверх. В класс наконец-то зашёл учитель, а Тсукури все продолжал подбадривать одноклассника: – Да-да, так и надо, пусть знает, к кому лезет, а ещё... – Извиняюсь за опоздание, дела-дела, но мы сейчас быстро все сделаем, – привлекал внимание к себе учитель, положив книги на стол. Итачи не сказал ни слова, отворачиваясь к окну. Бесполезно что-то говорить зарвавшемуся, на пике эмоций человеку. Хидан считал, что уладил несуществующий конфликт, но в реальности он его создал. Всё верно, кроме той подброшенной крысы, инцидент больше не повторялся, хотя логично если бы последовало продолжение. Но зачинщика не было в школе все это время, поэтому брата никто не трогал, кроме одноклассников, которые теперь считают его живодером. Старший Учиха не мог позволить чему-то подобному произойти вновь, но говорить об этом напрямую с Хиданом – только сделать хуже. Он слишком неконтролируемый, непредсказуемый, а сейчас находящийся в очень подвешенном состоянии и все, что он может ему сказать подействует против Саске, а не на благо. Одноклассник славился умением доводить любого до белого каления, а если он начнёт измываться над младшим, то парень может и не выдержать. В конце концов, Итачи прекрасно знал, что брат очень раним, хоть никто бы и не приписал ему подобную черту. Да, Саске казался замкнутым, незаинтересованным, грубым, но старший прекрасно знал какой он на самом деле. Саске был нежным и восприимчивым, а такие люди как Хидан уничтожали одним только словом подобных брату. Итачи просто не мог позволить обижать младшего. Никому. Ему нужно было решить эту проблему и точно не с Хиданом. Он искоса посмотрел на Какузу. Спокойный, уравновешенный. Именно он тот, кто должен усмирить своего друга. Других вариантов не было. Итачи видел, что оба одноклассника ведут себя по меньшей мере странно. Хоть их общение никогда не отличалось ни манерами, ни правилами приличия, но сейчас они и вовсе были на ножах. Неожиданно пришедшая мысль о причине происходящего заставила ненадолго вскинуть брови. Но Итачи не стал рассуждать дальше, в конце концов, все, что не касается его или Саске мало интересовало Учиху. Его задание – успокоить разбушевавшегося старшеклассника, не более. Звонок на перемену подтвердил зародившуюся мысль, что отсутствие Хидана не было случайным – он наверняка пытался успокоиться сам, но попав в прежнюю обстановку, только сильнее взбесился. И в который раз причиной его эмоционального взрыва был вечный сосед по парте – Какузу. – С какого это ты не пойдёшь курить? А что ты собрался делать? Хуи пинать? – Просто не хочу. – А че ты хочешь? – Чтобы ты продолжал доебываться до меня, – он надел рюкзак и направился к двери. –А-а, я забыл, ты же у нас теперь с Учихой водишься. Наверное, стал девственником-праведником, ну-ну. Вперёд. Скатертью дорожка, как говорится! Извини, проводы не устроим, потому что мы с пацанами привыкли к куреву и тёлкам, а если ты пидором стал, то пиздуй без благословения. Хидан кричал все это в спину уходящего Какузу, но тот не оборачивался и не реагировал, чем каждый раз выводил парня из себя. Он повернулся к молчаливому свидетелю их разговора и, выходя из класса, показал Учихе средний палец, многозначительно скривившись. Дейдара и Сасори отправились следом за ним. Остальные ученики даже не обращали внимания, они настолько привыкли к неадекватному поведению этой компании, что предпочитали просто молчать. Итачи тоже давно привык, но закравшаяся в голову мысль о мотивах Хидана и причине конфликтов мозолила глаза. Учиха-старший неторопливо шёл к следующему кабинету. Сейчас ему представляется прекрасная возможность поговорить с интересующим его человеком наедине, без лишних ушей и подгавкивающих ртов. Он уже знал, что скажет и куда надавит – Итачи не нужно было лишней подготовки. Какузу привычно стоял в дальнем углу, листая новостную ленту в телефоне. – Я все деньги сдал? – До копейки, – не поднимая глаз, ответил шатен. Он вёл подсчёты точно и знал кто и что ему должен. Учихи в его списке не было. – Уверен? Он вынудил парня поднять голову и обратить на себя внимание. – Что ты хочешь? Иметь дело с трезво мыслящим, расчетливым, догадливым человеком было намного легче. Никаких лишних слов, действий – сразу к сути вопроса. – Кажется, у твоего друга проблемы. – Уже давно не новость, у него всегда намёки на белочку были. – Не в этом дело. Со стороны кажется, будто ребёнок привлекает внимание отца, но Хидан не ребёнок, а хочет получить поддержку. Ему нужна чья-то опека. Это не то, что он скажет, но то, что очевидно. – Твоё какое дело? – Никакого. Но эмоции Хидана влияют на его поведение, а потом он выливает свое раздражение на окружающих. Тебя это, возможно, не трогает и не цепляет, но других – вполне. – Он что-то сделал твоему мелкому? Я не собираюсь быть ему мамочкой, как ты своему брату. У него уже есть мать, пусть она с ним и сюсюкается. – Ты не видишь? Ему не мать нужна, а тот, кого у него нет. – Попахивает слишком пидарскими темами, – с прищуром ответил Какузу. – Я человек многосердечный. Одно сердце – семье, второе – бюджету, но ни третье, ни четвёртое подобным не заполнится. – Вы давно дружите, насколько я знаю. Только вдвоём. Хидан трудно сходится с людьми, а у тебя обратная ситуация – никто не сходится с тобой и единственный, кому это удалось, и кто после стольких лет пытается привлечь внимание, несмотря на отказ и собственные принципы – именно он. Расчет – великолепная вещь, но он придуман для денег и чисел, а не для человеческих эмоций. Какузу ничего не отвечал и не высказывал никаких чувств, но сложно было не заметить, как напряжённо заходили желваки на его лице. Он что-то обдумывал, осмысливал, казалось, невероятно важную информацию, а может задумался о чем-то, что никогда ранее не приходило в его голову. Какузу был умен, несомненно. Но обычно именно те люди, которых одарили интеллектом выше среднестатистического, страдали от, казалось бы, мелкого недуга – бесчувственности. Отсутствие интуиции, эмоционального сопереживания, закостенелость чувственной и эмоциональной сферы с лихвой восполнял интеллект, но замещал пустующие ниши лишь теориями вероятности, скупыми расчетами и скучными вычислениями, никак не подходящими для полноценного функционирования в реальной жизни. Вычислительная машина, не делающая шага в сторону, не идущая на поводу эмоций – удобно, но такой никогда не сможет стать полноценным социализированным членом общества. Он всегда будет заставлять страдать таких как Хидан. И, Учихе сложно было это признать, но все же он допустил подобную мысль – Саске тоже будет страдать. – Иногда человек, который раздражает больше всех, оказывается не таким уж неидеальным. А ещё он может стать тем, кто заплатит сполна. Какую бы сумму ты не назвал, – закончил свою речь Итачи. Он говорил на языке Какузу. Доступными и понятными ему словами. Вряд ли кто-то из проходящих мимо учеников поймет, какую информацию пытался донести Учиха, но одноклассник понимал, прекрасно понимал. Взгляд его больше не оставался спокоен, несмотря на внешнюю холодность и неподвижность. Многие все же не могут совладать с глазами и высказывают ними все, что происходит в голове. Зрачки Какузу неумолимо дрожали – он был ошеломлен. Глубоко внутри один из фундаментальных кирпичиков сдвинулся и пошатнул мировоззрение. Спустя какое-то время Какузу молчаливо протянул раскрытую ладонь, а Итачи так же молчаливо пожал её, крепко скрепляя их неозвученный, но понятный обоим договор. После он зашёл в класс, уже за спиной слыша бранную речь, подошедшего к однокласснику Хидана. Теперь дело за Какузу. И как бы последний не отпирался, ему тоже нужно будет выполнить своеобразную роль мамочки, хоть она и в корне отличалась от того, что делал Итачи. Уроки у младшего из Учих прошли в сонном тумане. Парень то и дело клевал носом, не слыша учителей, одноклассников и звонков на перемену. Щека постоянно съезжала с поддерживающей её ладони и только в тот момент, когда подбородок был готов коснуться груди, парень резко вскидывал голову и улавливал несколько слов из темы урока. Учителя его не трогали, но классный руководитель попросил остаться. Подросток устало вздохнул. Он не сомневался, что учитель, на чей первый урок он опоздал, пожалуется, поэтому не испытал глубоко разочарования в человечестве. Но и выслушивать очередные нотации желания не было – приходить вовремя он все равно не будет. Однако он не услышал ни одного упрёка в свою сторону, даже намёка на него. Его просто попросили зайти в кабинет психолога, чтобы написать тест, который он пропустил из-за опоздания. Саске кивнул и отправился на этаж выше. Хатаке Какаши вовсе не был похож на школьного психолога. Выкрашенные в седой цвет волосы молодого мужчины были начесаны настолько сильно, что, казалось, стояли дыбом. Такую причёску точно не назовёшь «Лёгкий беспорядок» или «Расчесаться забыл». К тому же, он всегда ходил с маской на лице. И если раньше можно было списать это на то, что мужчина простудился, то спустя годы лицезрения одного и того же лишнего аксессуара, появлялось больше вопросов чем ответов. Тем не менее, он давно работал и, скорее всего, его компетенции хватало для должности психолога, раз его не уволили. Хотя, возможно, никто и никогда просто не проверял ту самую компетентность. – Саске? – уточнил мужчина, когда подросток зашёл в кабинет. Ребёнок молчаливо кивнул, стоя в дверях. – Присаживайся. Ничего серьёзного, нужно просто пройти небольшой тест. Профориентация, – небольшими и лаконичными фразами объяснял психолог. – Твои одноклассники уже прошли его на первом уроке. К столу мужчины была придвинута обычная парта, за которую и сел Учиха, оказываясь напротив Хатаке. Лицом к лицу. Но это нисколько не напрягало. Перед Саске положили лист бумаги, ручку и сам тест. – Выбери один ответ из предложенных. Если что-то будет непонятно – обращайся. Кабинет погрузился в тишину, которой мешало лёгкое поскрипывание ручки по бумаге. Но такая атмосфера сохранялась лишь пару минут, а после Какаши заговорил: – Ты сова или жаворонок? – Здесь нет такого вопроса, – осмотрев лист, сказал Саске. – Это лично от меня. Когда любишь вставать? – Когда высплюсь, – коротко ответил подросток, не поднимая головы. – Я тоже. Мне сложно не опаздывать на работу, – негромко говорил психолог, смотря в сторону. – Часто задерживаюсь, а ты? – Нет, не люблю опаздывать. – Сегодня проспал? – Нет, просто... Так получилось. Задержался. – Меня тоже что-то постоянно задерживает. То кофе долго варится, то автобус опаздывает, а когда в университете был, часто с друзьями куда-то заходили по дороге. Ты с одноклассниками ходишь? – Нет. С братом. – Понятно, – с некой ностальгией ответил мужчина. – Старший брат это здорово. Как его зовут? Саске долго молчал, перестав писать, и просто смотрел в лист. Он начал чувствовать себя неудобно и пытался сделать вид, что не расслышал, но его пытливо разглядывали и напирали одними только глазами. Хатаке всего лишь спросил, как зовут брата, но ему почему-то не отвечали. Психолог задал вопрос достаточно громко, поэтому мальчик не мог не услышать и вряд ли он задумался над тестом, потому что, не смотря на него, сразу же ответил на его первый озвученный вопрос. Смешное имя или плохие воспоминания? Мужчина временно отложил последний вариант, так как подросток сказал, что в школу братья ходят вдвоём. А в таком возрасте, когда кипят эмоции и мельчайшая неприглядная деталь отвергается, парень не станет ходить в школу с тем, кто его раздражает. – Итачи, – буркнул он, поджимая губы и стиснув ручку. Парень зло щелкал держателем на колпачке. Хатаке Какаши знал это имя. Как школьный психолог он сталкивался со многими учениками лично и заочно. Конечно же, он знал кто такой Итачи, хоть и забыл фамилию. Он никогда не беседовал с ним лично, но слышал об идеальной успеваемости и высоком интеллекте. Хотя IQ тест он написал на посредственные баллы. В принципе, как и многие по-настоящему умные люди – они просто не хотели засиживаться над глупыми, ничего недоказывающими опросниками, в то время как средние обыватели пыхтели и тужились в попытке выудить правильный ответ. К тому же Хатаке знал, что у Итачи есть младший брат, чья успеваемость была такой же безупречной, но сейчас он мог увидеть, что хваленый интеллект не передавался по наследству. Саске был умным, но не гением. Мужчина не мог пропустить мимо ушей тон, с которым подросток назвал имя брата. Недовольный, срывающийся так быстро, будто парню было неприятно оставлять его на губах. Зависть? Злость? Раздражение? Обида? Ненависть? – Он в выпускном классе, кажется. Куда он хочет поступать? – В IT сферу. Он занимается веб-дизайном сейчас, он умный, – говорил Саске так, будто заступался, хотя нет, скорее хвастался старшим братом. Будто Итачи был предметом гордости. – Ему родители посоветовали? – Нет, они на заводе работают. Итачи сам решил. Он уже давно этим занимается и разбирается в компьютерах, – напряжённая рука расслабилась, перестав яростно сжимать ручку. – А как к его выбору относятся родители? – Хорошо. Насколько я знаю, это крутая профессия, – уловимый восторг щекотливо звучал в голосе. – Куда родители хотят, чтобы поступил ты? – Наверное, куда захочу, – пожал плечами Саске. Авторитарность родителей отсутствует, возможно, они занимают не очень высокое положение в жизни Саске. Учитывая, что он говорит о них вскользь, не уделяя никакого внимания – ни злости, ни агрессии – их личностям, значит не они являются источником проблемы. Конечно же, школьного психолога попросили не провести мальчику профориентацию, а узнать, что с ним происходит и почему подающий надежды ученик опаздывает и спит на уроках. У Хатаке в голове уже вырисовывалась картинка, но ей не доставало многих деталей. Перед ним подросток с залегшей под глазами усталостью. Усталостью больше моральной, нежели физической. Явная причина заторможенности движений и мысли – недосып. А вот то, что его вызывает и есть настоящая проблема, нарисовавшая темные круги под глазами и серый оттенок кожи. Мужчина уже достаточно узнал у учителей, поэтому не связывал ситуацию с наркотиками или незаконной эксплуатацией ребенка. По словам педагогического коллектива Саске был домашним ребенком, не слишком разговорчивым, но и не полностью отстраненным от одноклассников, хотя больших друзей среди них не имел. Родители, по всей видимости, принимали отстраненное участие в жизни подростка, в отличие от старшего брата, который даже порой посещал родительские собрания. Но, чтобы сделать приблизительный вывод, Какаши нужно было узнать что-то еще у Учихи. – А брат может тебя заставить поступить, куда он посчитает нужным? Саске со злостью посмотрел на психолога, на что тот удивленно приподнял брови. – Не может, – агрессивно выплюнул слова парень. Почему Саске должен постоянно делать то, что хочет Итачи? Почему каждый думает, что Саске беспрекословно слушает брата? Неужели никто не понимает, что у него тоже есть собственное мнение и желания? – А если он поступит, проучится пару лет и скажет, что университет хороший, пойдешь туда же? – Почему я должен делать все, что делает Итачи? – пальцы опять начали яростно дергать держатель на колпачке, выгибая его в сторону. – Многие братья идут по одной дороге. – Я не его собачка, чтобы везде таскаться за ним. В другой обстановке и при других обстоятельствах Саске бы не сказал этих слов, он бы даже не злился. Подросток даже думал иначе. И скорее всего он бы пошел учиться туда, где учится брат, даже если бы тот не говорил ни слова об университете. Но младший Учиха ненавидел, когда их сравнивают и выставляют его в таком свете. А еще его раздражало, что Хатаке ведет себя так, будто все знает об их взаимоотношениях, будто живет вместе с ними и может судить. Саске ненавидел, когда кто-то врывается и пытается наглым образом коснуться жизни его семьи, его брата. А еще он понял, что его позвали сюда не ради тестов, а, чтобы разузнать о его опозданиях. Психолог же сделал свои выводы из ответов ученика, но прежде чем начать профилактическую беседу, решил уточнить еще кое-что: – А если бы родители заставляли выбрать определенную профессию, последовал бы их совету? – Я бы не последовал ничьему совету! Впрочем, это не дало никакого проку Какаши, потому что парень отвечал не правдиво. Однако мужчина этого не знал, поэтому выложил из нескольких пазлов собственную картину в голове. И все равно, что пазлы плохо стыковались между собой и вообще были из разных наборов. Теперь перед ним сидел, как он считал, обычный подросток, в крови которого разыгрались гормоны и максимализм. В его глазах был обычный мальчик, который отрицал любую истину и отвергал любые чувства, любую помощь. – Саске, ты любишь свою семью? Своего брата? Учиха молчал. Это не его – Какаши – собачье дело как он относится к своей семье. В конце концов, он единственный, кто любит всех этих людей, но никто, никто не любит его. Но Саске не нужна чужая помощь, ему не нужно чтобы кто-то влезал в его жизнь, потому что на самом деле никто не сможет помочь. Никто, кроме… Он мотнул головой. Хоть бы один день не думать об этом, не представлять, как помочь себе и попросить вытащить его из глубокой темной ямы. А главное, не хотелось вспоминать, кого об этом нужно просить. И бояться, бояться до дрожи, что ему откажут. – Ты уже достаточно взрослый, поэтому я расскажу тебе кое-что. Так получилось, что у меня нет семьи. Ни матери, ни отца, ни тем более брата, но кровного брата у меня никогда и не было, хотя был один человек очень похожий на него. Но я потерял и того, – мужчина говорил размеренно, а лицо его было спокойно. – Потерял одного за другим. Сначала мать, через несколько лет – отца, а потом и друга. Каждый раз думал, что больше никто из них не уйдет, поэтому не задумывался над тем, как отношусь к ним. А когда пришло время жалеть – было уже поздно. Нет смысла раздумывать, что можно было бы поменять, если менять не ради кого. Саске хотел уйти. Он не желал слушать историю чьей-то жизни, она все равно не будет похожа на его, не сравнится в своем отчаянии и безысходности. Но подрываться со стула было нельзя, и убегать тоже было нельзя – его так научили, именно так его воспитали. – Мне все время что-то советовали, говорили, а я отмахивался от родителей и друзей. Мне казались такими неважными и глупыми их слова. Я не понимал, зачем меня учат, я ведь все знал и без них. Так надоедали их уговоры, рассказы, и даже ласка. А потом умерла мать и однажды маленький мальчик, которым я был, ощутил, что ему не хватает теплой женской руки на щеке и вопросов: «А поел ли я?» и «Как дела в школе?». Почему-то я не думал, что отец тоже может умереть, поэтому иногда забывал, какие грубые вещи говорю, но и он ушел, а его, так раздражающего меня, похлопывания по плечу стало не хватать уже через неделю. От такого размеренного спокойствия и безэмоционального взгляда Саске становилось страшно, и неприятный ком чужой горечи собирался в его собственной груди, перекрывая кислород. Какаши продолжал: – Странно было бы после этого надеяться, что лучший друг будет со мной всегда. Я так часто спорил с ним, называл дураком и просил не таскаться за собой. А когда он погиб, я понял, что он был единственным, кто все еще держал меня на плаву. Мужчина замолчал, будто у него оборвалась нить мыслей, но Учиха видел, что он невидящим взглядом смотрит перед собой, на самом же деле заглядывая глубоко внутрь себя. Но он быстро пришел в норму, продолжая: – Можешь верить, а можешь не верить. Однако это заставило меня пересмотреть многое. Правда, было уже поздно, – о том, что Какаши усмехнулся, известил только хмык, губы же были скрыты маской. – Можно было бы плакать, страдать, жалеть, но все что я бы не делал, было бы бессмысленно. Что-либо менять можно, пока есть ради кого, после же наступает пустота. – Зачем вы это рассказали? Хотите, чтобы я сделал выводы и не наступал на ваши грабли? – достаточно резко отреагировал подросток. – Делать или не делать что-либо – дело твое. Я не собирался ни к чему тебя принуждать. Считай это экскурсом в историю или лучше ложью. Но помни – ничто не вечно. – Моя семья не умрет, – сквозь зубы выдал Саске. – Нет, конечно, нет. Не настаиваю, но ты все-таки задумайся, что твои близкие значат для тебя. Наверняка, твои мама с папой и старший брат любят тебя. Для старших братьев младшие – самые любимые и дорогие, даже если те не всегда открыто показывают им свои чувства. И все же я знаю, что он о тебе заботится. Вы вместе с твоего рождения, Итачи никогда не бросал тебя и только подумай, что он чувствует, когда получает не взаимный ответ, а толчок в спину? В словах мужчины не было ничего плохого, никакой двусмысленности, но Саске слышал свое. Слышал, что ему давят на нечто личное, чувствовал, что о нем все знают и становятся на сторону Итачи. Рука сжалась на предмете канцелярии уже от отчаянья, а не злости. – Многие мечтают о таких братьях. Хотят, чтобы их оберегали, защищали, и был тот человек, на которого можно положиться. Ты пока не представляешь, как тебе повезло. Задумайся, ведь родители и Итачи хотят как лучше, а ты не слушаешь, огрызаешься. Это ранит. Саске, твой брат ведь не всегда будет рядом. Он поступит в университет, женится, уедет – у него начнется взрослая жизнь. И потом будет поздно жалеть о том, что сейчас ты отталкивал его. Учиха отбросил ручку, покореженный пластиковый держатель торчал в сторону. Дышать было сложно, на грудь давили чужие слова. – Иногда человеку нужно поумерить свой пыл и наступить на гордость. Представь, что брат чувствует, когда ты так поступаешь с ним. Я знаю как сложно, когда кто-то вертится возле, опекает, влезает в твою жизнь, поучает и машет указательным пальцем перед лицом, но… переступи через себя. Иначе потом ты можешь очень сильно пожалеть, что делал больно тому, кто любит тебя. Удушающая тишина заполнила каждый свободный сантиметр кабинета. Саске сжимал дрожащие губы. Нет, он не хотел плакать, но злость, обида, грусть, унижение и отчаянье сплели крепкую веревку, обернувшуюся вокруг шеи мальчика. Хатаке Какаши больше ничего не говорил, лишь наблюдал. А Учиха пытался высмотреть в нем малейший намек на ложь или бред, чтобы стряхнуть с себя отвратительное чувство чужой правоты. Но у Саске не получалось. – Можно идти? – едва приоткрывая губы, спросил парень, а когда ему кивнули, он убежал из кабинета, оставляя незаконченный тест на столе. Саске не возвращался домой и бродил по парку в паре районов от школы. Хоть солнце клонилось к горизонту, окрашивая пронзительную синеву лавандовой дымкой, но на улице было тепло. А лучше бы холод, мороз, так чтобы собственных рук не чувствовать, чтобы окоченеть и не двигаться, чтобы упасть замертво. Голова Учихи была пуста, хотя из школы он убегал с мерзким настроением. На самом деле мысли жужжали и хотели роем вторгнуться в голову, но Саске вытеснял их повторением одного и того же: «Не думать, не думать, ни о чем не думать». Он просто не хотел сдаться прямо здесь, не хотел рухнуть на колени посреди старого парка, не хотел, чтобы его придавило к земле. Кажется, он бродил по парку несколько часов, проходя круг за кругом. От солнца на небе осталось лишь несколько сероватых мазков. А в голове было действительно пусто, даже прокручиваемые слова исчезли. Из равновесия вывел завибрировавший телефон и Саске остановился. Внутри расползся накат холода, от середины груди и до пальцев. Он дождался, когда вызов закончится и трясущейся рукой, будто вибрация передалась его пальцам, достал телефон. Не нужно было терзать себя сомнениями, конечно же, это был Итачи. Телефон зазвонил вновь, и младший спрятал его обратно в карман. Он растеряно оглянулся. Пустынно. Темно. Уже прохладно. Ему лучше вернуться, иначе он схлопочет. Не от брата, так от родителей. Подходя к дому ближе и ближе уже невозможно было не думать о том, что Саске сказал школьный психолог. Шаг за шагом всплывали в памяти аккуратно подобранные слова. Он не прав, не прав, он ничего не знает и не понимает, твердил себе подросток, но после сам же и стенался внутри от мысли, что однажды Итачи может не стать. Тепло квартиры совсем не грело, хотя Саске не понимал холодно ему или нет. Он только повесил куртку, а из-за угла коридора уже вышел старший брат. Сложенные на груди руки, угрюмый взгляд, с которым не хотелось встречаться глазами. Саске прокашлялся. – Где телефон? – спросил Итачи. – В куртке. – Почему не берешь? – испытующий голос строг. – Прости, – себе под нос ответил подросток, отпуская глаза. – Я задержался после школы, поэтому пришел позже… – будто стоя перед отцом, оправдывался младший. – Мне все равно. Я хотел попросить купить хлеб, – бесстрастно ответил Итачи, уходя на кухню. Саске стоял посреди прихожей и задыхался. Три слова высоким разрядом ударили в середину груди. Три слова намертво пригвоздили к полу. Три жалких, несчастных слова едкой кислотой облили с головы до ног. И это были не слова любви, а – мне все равно. Он пару секунд смотрел в спину брата, пока тот не скрылся в глубине маленькой кухни, а потом упал на одно колено. Со стороны, будто бы развязывая ботинки, а на самом деле рухнул от тяжести слов. Все равно. Все равно. Все равно. Итачи сказал, что его не волнует, где был Саске, почему опоздал, почему не брал трубку. Сказал, что ему все равно. Не беспокоит, не волнует, плевать. А если бы Саске задержался? Неужели и ему бы не позвонили, и никто не стал бы за него переживать? Нет. Итачи бы позвонил ему сразу после уроков и спросил, почему он не дома или пошел бы его искать. Недавно он думал совсем иначе. Саске был уверен, что за него переживают, волнуются, а ему в лицо плеснули кислым равнодушием. Итачи никогда не бросал тебя и только подумай, что он чувствует, когда получает не взаимный ответ, а толчок в спину? Но ведь это Саске получает толчок в спину. Это его чувства сейчас марают. Разве мог младший ранить брата настолько, чтобы услышать подобное? Что он сделал неправильно, в конце концов? И потом будет поздно жалеть о том, что сейчас ты отталкивал его. Это его, его отталкивают! Бьют ботинком в грудь, валят на пол и жестоко добивают. Саске ведь только пытался вразумить Итачи, пытался заставить одуматься, сказать, что то, чего он хотел – неправильно. Младший просто хотел, чтобы его поняли. …переступи через себя. Иначе потом ты можешь очень сильно пожалеть, что делал больно тому, кто любит тебя. Почему, почему никто не жалеет его? Почему всем плевать на то, что чувствует Саске? Никого в целом мире не заботят его чувства, его боль, его страдания. Всем, но особенно Итачи все равно, что Учиха-младший хочет спать и не хочет, чтобы брат приводил домой незнакомую девку. Не хочет, чтобы брат спал с ней. Но никто, никто этим не интересуется. Почему Саске нужно переступать через себя? Давить себе на горло, ломать, калечить? Он все равно никому не нужен. – Ты там еще долго копаться будешь? Тебя все ждут за столом, – звал брат из кухни. Каждое слово больно кололо сердце. Пусть раньше Итачи был строгим, но никогда не был пренебрежительным. – Иду, – едва не подавился словом подросток. Учиха-младший сел за стол и монотонно пережевывал еду. Глотая кусочки, он не чувствовал ни вкуса, ни запаха, ни насыщения, но поесть было нужно, иначе родители стали бы лезть с ненужными вопросами, на которые Саске не сможет дать внятного ответа. Он привык не привлекать к себе внимание взрослых, не показывать, что думает и что его беспокоит, и, конечно, он не хотел вызывать подозрения. Пусть все останется на его плечах. Микото и Фугаку разговаривали об Изуми, Итачи скудно, но отвечал, как она поживает, нормально ли добралась домой. А потом старший брат сказал, что нужно позвонить ей после ужина – узнать как прошел день. А у него – у Саске – он даже не узнал, что было в школе. Не спросил, как обычно, все ли уроки были и что нового он узнал. Даже не интересовался, получил ли он «Отлично». Итачи не говорил Саске ни слова, будто его здесь не было, будто вместо него было только пустое место. На него даже не смотрели. Не спрашивали, почему он так медленно ест и где аппетит. Наверное, даже если не доест – никто не заставит выскребать тарелку. Парень с трудом проглотил кусочек мяса, пустыми глазами смотря на узорчатую скатерть. Все равно. Саске сам виноват. Это все он, все из-за него. Он же своими руками оттолкнул брата в тот вечер, мысленно умолял не трогать, сказал ему, что так нельзя. Парень сделал все, чтобы сейчас Итачи относился к нему именно так. Он сам, все сам. Только его вина в том, что теперь никто его не пожалеет, не защитит, не успокоит. Саске один на один с собой и своими страхами, от которых раньше его прятал старший брат и берег, нежно берег. А Учиха собственноручно прогнал его. Итачи делал для него все, а он никогда не замечал, не придавал большого значения. Но как только о Саске перестали заботиться, тот сразу же заметил как много ему давали, а взамен никогда ничего не спросили. Неужели настоящим эгоистом оказался именно младший из братьев? И теперь он один. Ненужный и брошенный. Саске сам испортил их отношения, а все могло быть как раньше. Младший Учиха не заметил, что на кухне они остались только вдвоем. Он медленно повернулся к Итачи, смотря на него жалобно, затравленно, умоляюще. Старший брат не мог не видеть этого, потому что смотрел прямо на подростка. – Итачи, – тихим, срывающимся голосом позвал он, кладя вилку на тарелку с недоеденной едой. Брюнет ничего не отвечал, лишь немного приподнял бровь, побуждая говорить дальше. Старший брат никогда не желал Саске плохого, никогда не делал ничего во вред. Может быть, и сейчас так нужно? В конце концов, может быть Саске просто стоит довериться Итачи? Мальчик вновь давился горем и стыдом, не решаясь произнести малейший намек, выдать из себя хоть звук. – Ты не спросишь, где я был? – У Сая? – сжалившись, предположил старший. – Я больше не хожу к Саю. – Почему? – Потому что... Не хочу. Саске отвёл взгляд. Ведь не из-за того, что не хочет, а потому что Итачи недавно сказал ему не ходить. Ну почему всегда так! Старший Учиха разглядывал несчастное лицо брата и мысленно качал головой. И все-таки, даже сейчас, когда Саске глубоко задевает его своим непониманием, он пытается отгородить подростка от любых бед, предотвратить несчастья и чужие насмешки, усмирить злые языки вокруг. Пытается сделать все, чтобы чужие грязные руки не дотянулись до белоснежной фигуры мальчика, не запятнали гадкими отпечатками. Но Саске все еще не понимает, все еще поступает с ним так неблагодарно. – Итачи… Изуми придет сегодня? – Возможно. Парень сглатывает скопившуюся в горле слюну и дрожащими губами произносит, придвигаясь ближе: – Пусть не приходит. Итачи моргает и смотрит ошеломленно, не верящее и, кажется, не понимая. Он внимательно разглядывает крепко сжатые кулаки, тщательно скрывающие дрожь плечи и лицо, на котором застыл страх быть не понятым и – что самое главное и что побуждает волну мурашек омыть спину – еще кое-что. Итачи видит безумную боязнь быть отвергнутым, потому решает осторожно спросить. Не для уточнения – он уже все понял – а чтобы новая волна окатила с ног до головы. – Почему ей не нужно приходить? Черные глаза младшего брата мечутся из угла в угол, боясь увидеть малейшую эмоцию на губах Итачи, которая оттолкнет его раз и навсегда. Он опять тяжело сглатывает и, закрыв глаза, тянется к старшему. Саске хочет его поцеловать, чтобы больше ничего не говорить, не выуживать из себя крупицы слов. Но его останавливают, прикосновением указательного пальца к губам и усаживают на место. Старший оборачивается в сторону комнаты, будто проверяя и ласковым, елейным голосом говорит, кивая на тарелку: – Доедай. Он треплет брата по голове и уходит в комнату. Саске понял, но ему не легче, совсем не легче. В груди все окаменело, а непослушные пальцы орудовали вилкой. Он решился, сказал, попросил у брата прекратить пытку, но обрекал себя на новую. Парень долго не выходил из ванной. Он оттирал кожу мочалкой, будто его уже замарали. Его никто не заставлял, не принуждал, он сам так решил – он убеждал себя, глядя уставшими глазами в запотевшее зеркало. Шаг за шагом, подходя к комнате, проходя мимо родителей и их включенного телевизора, заходя за шкаф, Саске чувствовал, что оставляет за плечами что-то донельзя ценное – не мог только уловить что. Подросток лег к себе на кровать и посмотрел на брата. Итачи читал книгу, кажется, даже не увидев, что Саске пришел. И опять безразличие, опять невнимание. Зачем после всего быть таким жестоким? Чтобы добить до самого конца? Он неотрывно смотрел на брата, но ему так и не доставался ответный взгляд. Телевизор зашумел громче, намного громче и Саске готов был взвыть от отчаянья. Все давит, все ломает его. И никто не спасает. Уголки губ сползли вниз, брови нахмурились. Жалостливо, как же жалостливо он смотрел на своего брата. Итачи тихо закрыл книгу и, наконец, повернул голову к Саске. Он выжидал, долго терпел, и теперь увидел полностью поверженного подростка, который боялся того, что происходит за шкафом с одной его стороны, и опасался, того, что произойдет за другой. Да, младший боялся, но больше он ждал, когда его, в конце концов, утешат. Учиха-старший поманил пальцем к себе и Саске тут же пришел. Именно так и должно было быть, считал старшеклассник. Итачи говорит – Саске покоряется. – Сегодня ты их не услышишь, – пообещал парень, сжимая маленького брата в своих объятьях. Наконец-то такой худой, еще нескладный братишка пришел к нему в руки. Сам. Итачи прижимал подростка к груди и чувствовал его дрожь – от страха, и свою собственную – от предвкушения. Он зарывался носом в ароматно пахнущие после душа волосы, крепко сжимал плечи и не удержался, чтобы не укусить над ключицами. Саске хотел ойкнуть, но рука Итачи крепко зажала рот. – Ни звука, понял? Ему не нужно было кивка брата для подтверждения – Итачи был уверен, что теперь Саске сделает все, что ему скажут. И, конечно же, младший не выразил неповиновения, когда его спальную одежду стащили, не думая церемониться. Что могло бы привлечь в тощем, бледном, угловатом теле? Никто не знал, никто, кроме самого Итачи, который горящим, сжигающим все на своем пути взглядом оглядывал подростка. Младший не знал, что думать, лежа под таким внимательным взором, забирающимся под кожу и в самые нервные окончания, чтобы кольнуть изнутри. Его прошибало от напряжения и оценивающего взгляда, который надавливал на кожу, не прикасаясь. Саске не знал, что чувствовать, когда губы брата припали к шее, а прохладные пальцы сжались на боках. Он ничего не знал и не понимал, кроме того, что и вправду не слышит ничего, что происходит, кроме отбивающегося в висках стука сердца. Итачи обгладывал каждую выступающую косточку на теле маленького брата. Он досыта упивался дрожью податливого, мягкого и хрупкого тела, боясь нечаянно сломать неземное существо, но все же он нисколько не жалел его, ни капли не щадил. Он использовал всю свою власть над ним, которая отныне была безгранична. Он применял всю силу, которую имел над младшим братом. Он заковывал его в цепи каждым жарким прикосновением губ и языка к телу. Он оплетал нитями то, что было его по закону. Итачи собрал каждый вдох, каждое вздрагивание, проглатывая их и пряча в глубине своей души. А после он одним движением заставил подростка встать на четвереньки. Обнаженный, открытый, даже не воображающий как бесстыдно выглядит в глазах брата. И все равно, что сам Саске вовсе не хотел предстать вот так в глазах Итачи. Сейчас ему не оставалось ничего, кроме как подчиниться и не сжать ноги, которых коснулись влажные пальцы, оставляя мокрый прохладный след на внутренней стороне бедра и в ложбинке меж ягодицами. Младший до боли закусил нижнюю губу. Он только примерно представлял, что произойдет, когда даст свое согласие и попросит Изуми не приходить, но сейчас… Сейчас он чувствует как его касаются там, где касаться так непринято. Его оглаживают ласково, но ему кажется, что движения брата полны злобы, ненависти. Час назад Саске мог только представить, только вообразить, но сейчас он чувствует, как пальцы скользят внутрь него и это не может не мучить до изнеможения. Саске судорожно сводил плечи, перенося вес на подгибающиеся локти. Он не дрожал, но напряжение ощущалось в каждой клеточке тела, особенно хорошо это чувствовал Итачи – кто как не он? Младший брат стойко молчал, уткнувшись лицом в подушку. Учиха-старший оставил на его спине цепочку мелких последовательных укусов. Саске выгибался от каждого его касания, переминаясь с коленки на коленку. Кажется, ему было не совсем удобно. Тонкие следы от зубов проявились красными линиями, рисуя подобие цепи вдоль позвоночника. Итачи склонился над ухом брата, вызывая резкую дрожь раскаленным шепотом: – Не зажимайся, ты мешаешь. Младший Учиха то ли всхлипнул, то ли кивнул, но попытался расслабиться, пропуская пальцы глубже. Ощущение вторжения, грубого скольжения длинных пальцев, напористой растяжки не вызывало ничего кроме страха, разливающегося по венам и заставляющегося бешено колотиться сердце. Саске еще никогда, никогда так не боялся своего старшего брата. Ни одна мысль, которой он пытался себя успокоить, так и не смогла ему помочь. Ничто не дало должного облегчения и принятия. Он думал, что все будет иначе, проще. Думал, что ему понравится, ведь брат говорил, что родителям хорошо. Но сейчас Саске хотел только поджать коленки к груди и попросить Итачи остановиться. Он хотел, чтобы брат прекратил, даже не смотря на теплые прикосновения, которые парень получил впервые, которые были такими долгими. Хотел, чтобы Итачи перестал его трогать, хотя теперь вряд ли сможет забыть его прикосновения в самых стыдных, самых интимных местах своего тела. Саске хотел, чтобы все остановилось, но, ни за что бы, не попросил об этом. Старший же из братьев не терзал себя никакими муками совести, когда заставил младшего лечь на спину и под его почти отсутствующим взглядом надевал на себя презерватив. Его до предела заводил один вид брата, малейшие реакции его тела и все что Итачи делал – зализывал косточки, кусал кожу, вел языком по виднеющимся венам – он делал для себя. Саске провинился перед ним, но сегодня он его прощает. Быть ближе, максимально близко и так чтобы под самой кожей – вот чего он хотел. Он напомнил младшему о тишине, приставив палец к губам, и склонился над мальчиком, крепко держа и не давая никакой возможности избежать искупления. Итачи не спеша толкнулся в тело, моментально чувствуя пылающий жар, уводящий за собой. Он медленно вошел, растягивая поглощающее блаженство. Рука крепко прижимала дергающееся тело к кровати. Итачи открыл глаза, чтобы посмотреть на младшего брата, крепко жмурящего глаза. Он под ним, наконец-то он под ним. На своем месте. Ладонь сжала вскинутый подбородок Саске, заставляя открыть глаза и смотреть на себя. Он жадно впитывал открывающийся ему вид некоторое время, а после же отпустил подростка и двинул бедрами. То, что он чувствовал сейчас, не шло ни в какое сравнение с бессмысленностью прошлых ночей. Сейчас был жар, была страсть, было дикое желание – все то, чего он хотел. Боль была не сильной, но распирающее чувство вырывалось из груди Саске. Стоило только подумать, что он раскинул бедра перед Итачи, что это именно его член сейчас входит в него, что его трахает старший брат..! Чувства рвались наружу, но Саске нельзя было и пискнуть, поэтому они нашли выход только слезами. Младший крепко зажал рот обеими руками. Он смотрел на Итачи, а глаза нещадно застилала мокрая соленая пелена, градом срываясь со щек. Ни звука, ни всхлипа, как и наказал брат. Видеть убитые несчастьем глаза было горько, и в тоже время Итачи хотел этого. Хотел, чтобы маленький брат понял, как сложно и плохо жить без него. Почувствовал то отчаянье и ужас, когда его нет рядом. И, кажется, сейчас Саске понял это. Младший Учиха проплакал все время, взгляд был размыт от слез и только в самом конце он увидел лицо Итачи, обратил внимание на то, каким не безучастным оно выглядит. Сколько мельчайших эмоций спокойствия и счастья расцвело на нем. Саске придавили к кровати, ложась сверху. Он как раз услышал, как прикручивают телевизор, а потом и вовсе выключают. Спустя несколько мгновений тишины, Итачи прошептал: – Видишь как хорошо, когда рядом старший брат.