За шкафом

Оказывается, Учиха Итачи очень любил ощущение не скованных наручниками рук. А ещё его мутило от запаха сырости подвального помещения. Но сейчас это лишь малая доля того, что беспокоит его. Старый хлипкий стул скрипел от каждого вдоха, а ладони намертво прилипли к полированному столу. Гнетущая тишина ощущалась всем телом. Комната для допроса выглядела именно так, как её показывали во всех фильмах. Два стула, стол, камера в углу. Не хватало только лампы, чтобы ослеплять подозреваемого и нагнетать обстановку, но Итачи не удивится, если её принесут именно для него. Все-таки его встретили едва не с овациями, когда узнали по подозрению в чем он задержан. Для местных блюстителей порядка это почти диковинка – наткнуться на такого урода, ибо они привыкли к мелким кражам и административным проступкам, а тут целый куш сорвали: изнасилование, несовершеннолетняя жертва, оба школьники, и как изюминка пирога – одного пола. Как же они будут отмечать приговор! Возможно, даже самого Итачи вытащат из изолятора и нальют рюмку, чтобы поблагодарить за премии и новые звезды на погонах. Правда, он в любом случае вежливо откажется и предпочтет подышать перегаром сокамерников, нежели разделит стопку с полицией, которая своим поведением напоминала давно сидевших зеков. По правилам, Итачи должны были допросить в течение 24 часов после задержания. Он не знал, как проходит данная процедура, но был уверен, что она будет не из приятных. Как и то, что произошло часом ранее. Учиху заставили пройти медицинское освидетельствование. В отличие от пострадавшего, подвергаться ему или нет, обвиняемому не давали такого выбора. У Итачи взяли смывы с тела, забрали одежду, чтобы исследовать на наличие волос, частиц эпителия, семенной и других жидкостей. И, конечно же, сняли отпечатки пальцев. Теперь он будет у них в системе. Осталось только сделать фото в профиль и анфас – и полный набор уголовника готов. Боялся ли он? Наверное, да, раз уже начал придумывать ответы на пока незаданные вопросы следователя. Однако Учиха был уверен, что вещественных доказательств у них будет слишком мало. За то время, что он был в ванной, успел помыться и смыть презерватив в унитаз. Волосы и частички кожи на одежде – они живут в одном доме, спят в полуметре друг от друга, разве это не естественно? Единственное, что они наверняка обнаружат – контрацептивы и лубрикант в тумбе с отпечатками их пальцев. По правде говоря, Итачи должны были волновать несколько другие вещи. Например, факт того, что его посадят. Стопроцентно и безоговорочно. У их действа был свидетель, да ещё и отец. Даже если каким-то образом старшего из братьев выпустят, никто не позволит находиться ему в одном доме с Саске. Итачи вышвырнут на улицу без капли сожаления, только, может быть, мать, скрипя сердце, будет умолять о чем-то, просить пойти в церковь, покаяться. Но если отец решился на привлечение полиции, то он не станет поддаваться на уговоры матери. И тем более не будет слушать нытье Саске. Сколько же ему дадут? 8 лет? 15? А может, влепят пожизненное за особо аморальное поведение с несовершеннолетним братом? Разве будет хоть кто-то против даже если ему вынесут несправедливый приговор? Все только тыкнут пальцем и скажут: «Мало, я бы впаял ему больше». Клеймо насильника в тюрьме – страшная вещь, но об этом пока не возникало мыслей. Было страшно за младшего брата. Осуждение, сочувствующие взгляды, тычки пальцев, издевки в школе, обзывательства – только малая часть того, что его ждет. Разве маленький брат это заслужил? Неужели Итачи, в самом деле, сделал, что-то не так? Кто теперь будет защищать его Саске? Как сложится его жизнь? Что он будет делать без него? С кем свяжется, в какую компанию попадет? Судьба младшего брата волновала намного сильнее собственной. А самая худшая и болезненно колющая сердце мысль была о том, что его участь будет намного хуже, чем у Итачи. Саске не выдержит осуждения. Он попросту сломается от гнета общественного мнения и ненужного ему сожаления. Младший слишком горд, чтобы подвергаться такому. Кулаки сжались до побеления костяшек. Неужели Итачи был в чем-то неправ? Ибики Морино – следователь по его делу. Учиха никогда не слышал о нем, поэтому не мог представить, о ком перешептываются работники. Однако когда его вели в допросную кто-то даже присвистнул и спросил: «Не слишком ли это?» Учиха понятия не имел о чем речь и что они подразумевают под словом «слишком». В любом случае времена пыток закончились в средневековье, и никто не имеет права путем насилия заставить его дать показания – закон защищает даже преступников. В комнату для допросов вошли тихо. Итачи понял, что он не один только когда заметил чужой силуэт боковым зрением. Хмурый беспристрастный взгляд следователя столкнулся с тёмным холодом подозреваемого. – Учиха? Итачи только кивнул. Внушающий вид следователю придавали не только высокий рост и мускулатура, а и два шрама, перечеркивающих лицо. Сразу можно было сказать – вояка. Либо служил, либо воевал где-то. Сложно было не догадаться о нраве человека по такому говорящему лицу. Определённо суров, жесток и твёрд. На милость рассчитывать не приходилось. – Учиха. Хорошо. Что же ты мне поведаешь, Учиха? Следователь бросил на стол папку с его делом. Единственный проступок уместился в паре листов и одном громоздком слове: «Изнасилование». – Ты имеешь право не свидетельствовать против себя, но я бы посоветовал тебе не придерживаться подобной тактики. Все тайны становятся явными и твоя – не исключение. Особенно, когда есть свидетель. Тебя упекут надолго. Уж не знаю, кем ты выйдешь из тюрьмы, если, конечно, выйдешь, но совершенно точно скажу: ещё никому не удавалось остаться прежним. А таким как ты там сладко не бывает. Год, может быть, два – это все, что могут скинуть, если будешь помогать следствию. А может быть, и ни дня, кто знает. Насилие стоит наказывать жёстко. Я бы хотел, чтобы тварей, подобных тебе убивали, но, увы, смертельные приговоры отменили, хотя я бы с удовольствием посмотрел, как насильникам пускают пулю в висок. Итачи молчал. Кажется, следователя вовсе не задевало игнорирование, и он вполне спокойно мог вести допрос с самим собой. Он показательно открыл папку, хотя наверняка знал, что там написано. – 18 лет. Школьник. Ещё сопляк. К кому ты решил протянуть свои мерзкие лапы? К мальчишке? У меня будет вонять изо рта после таких слов. А виноват в этом ты. Признаешь свою вину? Признаешь или нет? Такие уроды никогда не соглашаются. Я ничего не делал, никого не трогал, он сам, вы не так поняли, меня оклеветали. Да кому ты нужен, чтобы о твоём члене сочиняли сказки? Воображаешь себя Казановой? Любвеобильность зашкалила. Кто может понять, зачем лезть к ребёнку? Расскажи, с кем можно пообщаться, чтобы узнать, что сидит в голове аморального урода? Может, откроешь свой рот и объяснишь? Вдруг я пойму? А? А может, тебе отрезали язык? На зоне отрежут. Если не член так язык. Открывай свою варежку и покаркай. А то потом будешь скучать по возможности вести светские беседы. Давай, пока даю такую возможность. Морино ходил кругами. Он держал расстояние, обходя стол, и подходил впритык, когда был близко к Итачи. Учиху будто оплетали верёвкой и ждали момента, когда можно будет затянуть её потуже, так чтобы она передавила горло. Итачи чувствовал приближающийся момент, когда он будет трепыхаться и барахтаться, борясь за глоток воздуха. Но умолять? Умолять он не станет. Никого и не такого человека тем более. Скольких он уже связал и задушил на своих допросах? Сотни виновных и таких же случайно попавшихся пташек. Скольким он сломал крылья и упек за решетку? Было ли на его лице сожаление? Вряд ли. Такие люди искренне считают волю закона всевышней силой и пользуются ею, чтобы совладать с грешниками. Они считают себя истинным правосудием, а после торжествуют. – Какое упорство. Молчание – сила, да? Естественно, нужно быть определённо сильным, чтобы стать таким отбросом. Осуждение и непонимание – только малая капля насилия. А скрываться от родителей и друзей, прятаться по углам, делать вид, что ты нормальный и врать всем в лицо – это уже совсем другое, правда, Учиха? Ибики резко оперся о его стул, проходя сзади. Итачи захотелось подвинуться, отсесть дальше от спинки стула, но он остался на месте. Неосторожное движение и следователь совершенно точно сомкнет руки на его шее. – Мальчишку выбрал, да? Когда же ты нашёл в себе порок? А может, ты не далёкий и не понял, что это порок? Нет, тупые не в состоянии вести такие спектакли, тут нужна жилка, глубокая извилина в мозгу. Говорят, – мужчина сел на стул напротив, – такими мразями рождаются. Возможно, не отрицаю, иначе понять, как вырастить подонка, я не представляю. К человеку можно прикасаться только если он разрешает, слышал о таком? Представляешь – это действительно так. Прежде чем сунуть свой член нужно спросить. Какое же гиблое дело. Как отвратно с тобой разговаривать. Ибики замолчал. Он разглядывал Итачи, который открыто смотрел в глаза. Что движет почти ребенком на совершение зла? Какой желчью нужно было пропитаться? Если судить по виду – перед ним сидел обычный парень, а если по делу в папке – моральный урод. – Веришь в Бога? Как думаешь, для чего он создаёт таких как ты? Калечит чьи-то судьбы? Считаешь, твоему брату нужно было пережить подобный опыт? Жизнь и так не слишком благосклонна к людям, а на его голову взялся ещё и ты. Что ты ему говорил, когда ложил под себя? Что так нужно? Сколько сказок ты ему наплел? Никакой реакции. Ни слова, ни звука. Только недвигающийся взгляд в лицо следователя. – Интересный ты человек, Учиха. Определённо интересный. Не отрицаешь и не оправдываешься. Рот открывать не хочешь. Это ты решил не свидетельствовать? Давай тогда хоть просто поговорим, не зря же меня вытянули из дома. У меня были дела и поважнее чем панькаться с тобой. Может, подумаем о будущем? Я не о твоём сроке в тюрьме, а о будущем твоего брата. Как его зовут? Было очевидно, что обвиняемый не ответит и на этот вопрос, но Ибики заглянул в протокол, находя возле фамилии Учиха другое имя. – Саске? Так вот, как думаешь, что будет теперь с твоим младшим братиком? Тебя же не просто посадят, об этом напишут в каждой газетенке, сто раз обсудят все кому не лень пока не убедятся, что весь город осведомлен о твоём грешке. В него будут тыкать пальцами, пока не заклюют. Его лицо будет известно всем бомжам и наркоманам. От него будут воротить нос. Никто не пожелает завести с ним дружбу или отношения. Как тебе такое? Может, тебе стыдно? А может, ты начинаешь жалеть о содеянном? Зов совести ещё не раздирает глотку? Я могу дать водички. Психологическое давление явный конёк Ибики Морино. Итачи было неудобно, он чувствовал себя весьма паршиво, выслушивая его монолог. Парень считал, что следователь быстро убавит пыл и заскучает, если с ним не разговаривать, но не тут-то было. Молчание его очень забавило, по всей видимости. Страшно подумать, насколько бы затянулся их разговор, если бы Итачи отвечал. Но если вначале он сам решил не вступать в диалог, то сейчас парень уже просто не мог. Морино действительно искусен в своём деле – язык онемел от такого прессинга. Даже при желании он бы не вымолвил и звука. Учиха был уверен, что он может убедить кого угодно и в чем угодно, умеет давить одним взглядом и достаточно слова, чтобы сломать. Однако он ошибался. Есть человек, которому он не ровня. Итачи ещё расти и расти. – Думал ли ты хоть раз, хоть один гребанный раз о Саске, когда трахал его? Или ты думал о том, как бы поскорее кончить? Конечно, ну конечно ты думал только об этом, сомневаться не стоит. Ибики вновь начал ходить вокруг стола. Безмолвно он обошёл его трижды. Глупо было бы надеяться, что обвиняемый пожелает заговорить с ним, но следователю безумно хотелось вытащить хоть слово из Учихи. Он обязан понять, что толкает на насилие в таком возрасте. Если его просто осудят и посадят – будет слишком скучно. Морино обязан докопаться до истины. Он остановился за спиной Итачи. Возвышаясь над преступником, он был сам подобен судье. Ибики Морино не считал себя выше бога, однако он искренне полагал, что когда встречается лицом к лицу со злом он, как и Фемида, держит в руках чаши весов. На одной чаше – все проступки человека, на другой – благие свершения. Одна из чаш должна перевесить, но в какую бы сторону она не наклонилась, Ибики обратит внимание только на чашу грехов. Потому что, согрешив однажды, человек более никогда не будет чист. Какие бы чудеса и добрые дела не совершал человек, он не очистит свою совесть и душу. А тем более тот, кто совершил акт насилия. Невообразимо было представить, что же такого должен был сделать Учиха, чтобы чаша его благих дел оказалась выше чаши зла. – Как думаешь, насколько быстро ему придёт мысль покончить с собой? Ибики теперь не видел лица обвиняемого, однако по едва дрогнувшим рукам, понял, что нашёл куда давить. – Или ты думал, что твои игры никак не отразятся на нем? Умный, но наивный? Или не слишком предусмотрительный? А может, глупо посчитавший, что тайна никогда не вскроется, и ты промучаешь его всю жизнь? Самоуверенно, Учиха. Что же будет делать Саске без тебя? Сначала он в любом случае будет грустить, посчитает, что жизнь кончена и ничего хорошего больше не произойдёт. Потом, если твои родители не тупые, его отведут к психотерапевту, чтобы хоть как-то помочь бедному мальчику. Если докторишка будет хороший, Саске быстро начнёт понимать, что его обманули, что он несчастная жертва больной фантазии его старшего брата. А дальше у него есть несколько вариантов будущей жизни: психотерапевт промывает ему мозги и он спокойно живёт дальше; психотерапевт не промывает ему мозги и он остаётся жертвой обстоятельств, но лучше бы так, чем лечение довело его до мысли о самоубийстве. А это очень даже вероятно. Подростки эмоциональны, не сформировались до конца, не отдают отчёта своим действиям. Все их желания направлены на то, чтобы моментально убрать боль и негодование, и достичь удовлетворения. Не такого, на которое его подтолкнул ты, мерзавец. Как думаешь, он повесится или порежет вены? А может, наглотается таблеток? Или сбросится с крыши? У вас высотный дом, да? Зрелище будет не из лучших, когда мозги вытекут на асфальт. А все ты. Ты. Стул скрипнул, когда Ибики оперся на него. Итачи не видел, не знал, но следователь был зол. Он был в ярости. В ярости от того, что подлец так долго использовал ребёнка. – Саске выйдет на крышу дома. Подойдёт к краю и будет долго смотреть, все вспоминать и думать за что с ним так поступили? За что ему попался такой брат? Почему годы назад он играл с ним в игрушки, а теперь сделал игрушку из него? Будет дуть холодный ветер, может, пойдёт дождь, а может, будет светить солнце, издеваясь над ним. Как долго он там простоит? Минуту или час прежде чем решиться уйти из жизни? Но он решится. Решится и прыгнет. Полетит вниз с высотки. Может, за долю секунды он пожалеет, но пути назад не будет. Может, соседка-старуха увидит это, откроет окно и получит инфаркт. А Саске в этот момент упадёт. Тупой стук будет громким, но коротким. Его кости сломаются, череп пробьётся, а мозги потекут на асфальт. Смерть будет моментальной. Раз и все. Он не будет мучиться, хоть это хорошо. Хоть что-то в его маленькой жизни будет безболезненным, хотя бы смерть. На это ты уже не сможешь повлиять. Он умрёт. Ужасной жалкой смертью, не отметив совершеннолетия. Не поступит в университет, не женится, никогда не обретёт счастье. Потому что ты к нему прикоснулся. Ты. Ты. Все из-за тебя, Учиха. Молодец, услужил. Урод. Ибики резко дёрнул спинку стула, сталкивая Итачи на пол. Тот, не ожидая подобного, полетел вниз, не успевая схватиться за край. Парень рассек щеку об угол стола и грузно упал на пол. Рассеченная кожа закровила, оставляя мелкий след на полу. – Ну что же ты так неаккуратно? Нужно быть осторожнее. Так и умереть недолго, а ведь тебя ещё даже не посадили. Следователь Морино вновь сел на стул напротив. Он взял ручку и потянул к себе папку. Итачи сел обратно на стул, мазнув пальцами по окровавленной щеке. – Это лишь малая плата за то, что ты сотворил. Дальше – хуже. Ты готов давать показания? Наша милая беседа затянулась, не уверен, что хочу провести с тобой ещё хоть какое-то время. Надоело. Ты скучный. Рассказывай, как было дело. Когда ты решил совратить подростка? Что за речи ты шептал ему на ушко? Где трогал своими вонючими руками? Признавайся, тварь. Итачи хмыкнул. Первая победа Морино – парень издал хоть какой-то звук. Уже неплохо. – Так ты не немой? Бог помиловал тебя и даровал голос? Видишь, ты не безнадёжен. Всё не так плохо, хотя тут как посмотреть. Расскажи о своём Саске. Как он реагировал, когда ты вставлял в него свой член? Он плакал, кричал, боялся? Или ты выдрессировал его умолять продолжить? Что ты делал с ним? Давление было колоссальным. Итачи чувствовал злобу полицейского, ощущал, что он завёлся и не намерен отступать. Да, он нашёл слабое место старшего из братьев, и отлично давил на него. Учиха не ломался, но был ощутимо напряжен, выслушивая монолог. Он надеялся, что в голову Саске никогда не придут мысли о самоубийстве. Но он такой внушаемый и легковедомый, что страх за него легко поселился в сердце. Морино только делает вид, что хорошо знает их и осведомлен обо всем на свете. Но он точно не знает, что Итачи никакой не моральный урод, а любящий старший брат. Разве он совершил настолько ужасную вещь, чтобы оказаться в тюрьме? Разве он убил кого-то? Он любил, всего лишь любил. Ибики наверняка тоже не так свят, как кажется и в его шкафу тоже хранится огромный скелет. Тон голоса не предвещал ничего хорошего: – Что ты с ним делал? Рычащие нотки нервировали. Итачи не выдержал. Лёгкая злая улыбка подстегнула уголки губ вверх. Нетлеющий чёрный огонь колыхался в глазах. Опираясь на локтях, он подался вперёд, тихо, но внятно говоря: – Давай ты расскажешь мне свои секреты, а я тебе свои. – Подлец! – взорвался Ибики, толкая Итачи и переворачивая его вместе со стулом на спину. – Ты сдохнешь на нарах. На душе старшего Учихи так полегчало, будто он и не в участке, будто нет ничего этого вовсе. Плевать ему на саднящую спину и кровящую щеку. Нельзя давать влезать туда, в чем Морино вообще не разбирается. Будет он ему рассказывать о Саске. Он ни черта о нем не знает. – Увести! – приказал мужчина охране, выходя из допросной. Если бы было можно, Ибики бы приказал отправить его в карцер и посадить на хлеб и воду. Или бы сказал высечь его. Но это незаконно, а Морино страдает высшей степенью справедливости. Однако Итачи было плевать, искренне плевать на все это. Насилие так насилие. Камера так камера. Саске очнулся поздно ночью. Луна уже не светила в окно, но и до рассветных лучей было ещё далеко. В комнате тихо и душно, только сопение родителей доносилось из-за шкафа. Кажется, ему ничего не снилось, но почему-то на сердце было очень тревожно. Учиха не понимал, почему проснулся среди ночи и почему ему не спится. Он был укрыт до самого подбородка, но наотрез не помнил, как заснул. Неужели его сморило ещё до полуночи? Он редко засыпал так рано, да и не помнил, чтобы сильно устал днем. Он ведь был только в школе, а потом сразу пришёл домой, а потом... Резко похолодало. Веки дернулись вверх. Он захотел выскочить из кровати, но тело было настолько напряжёно, что не удалось сделать и движения. Резкий озноб пробил грудь. Не паникуй. Думай. В голове безостановочно крутились три слова, вдруг всплывшие в памяти. Их произнес брат совсем недавно. Беззвучно прошептал одними губами, смотря холодно и серьезно. Совсем недавно, сегодня днем. Саске медленно повернул голову направо, смотря на пустующую холодную кровать Итачи. С содроганием он долго моргнул и открыл глаза. Никого. Брата не было. Он не ночевал дома. Сглотнуть удалось с трудом. Его брата не было дома. Вдруг резко заболела голова. Отец, полиция, крики. Он все вспомнил. Почему он спит? Почему он находится здесь? Почему не с братом? Его...? Его действительно посадили в тюрьму? Как он мог в это поверить? Разве Итачи могли так просто забрать? Что за ночной кошмар? С ним не могли так поступить. Нет, только не так! Но его здесь нет. А это могло значить только одно – все, что он помнит ему не приснилось, а было самой настоящей правдой. И зачем он только полез к Итачи? Ведь брат был против, будто чувствовал приближающуюся опасность. Но Саске настоял, начал канючить и говорить, как он скучал, как одиноко ему было. Дурак! Какой же он дурак. Что теперь делать? Сбежать? Куда и зачем? Парень этим ничего не добьётся, а сделает только хуже. Разве хоть что-то в его силах в подобной ситуации? Что там обычно происходит, как ведут расследование? У него ведь должны все узнать, расспросить, а не вот так просто арестовывать его брата. Откуда им знать, виноват Итачи или нет? Полицейские обязаны поверить Саске, а не папе! Неужели они не понимают, что младшему Учихе не выжить без брата? Почему папа наказал только его, почему он ничего не сказал и не сделал Саске. Это ведь не честно! Пусть лучше бы они вместе попали в тюрьму! Почему там должен оказаться только Итачи? Саске маялся всю ночь, не смыкая глаз, и перебирая в голове одинаковые мысли. Ему все казалось несправедливым, неправильным, но он не имел ни малейшего понятия, что он может сделать. Разве что отрицать все, но насколько хватит его мотания головой? Неизбежно наступало утро и приходил новый день. Неизбежно касалось холодной земли солнце. Неизбежна была печаль Саске. Подросток неподвижно лежал в кровати, смотря покрасневшими от стресса и недосыпа глазами перед собой. Родители собирались на работу. Мама, как и всегда, готовила завтрак. Судя по запаху, опять овсянка. Отец ходил из кухни в комнату несколько раз. Никто не интересовался, как чувствует себя младший сын. Никто не интересовался старшим. День начинался обычной рутиной, словно ничего страшного не случилось. Руки сжали одеяло. Неужели им настолько плевать? Его родители вообще люди? Они не собираются и словом обмолвиться? Кого это ещё нужно посадить за решетку: его любимого брата или бессердечных родителей? Ответ был очевиден. – Саске, вставай. Ты опоздаешь в школу. Я оставлю завтрак на столе, помой за собой посуду, – наставляла Микото. Младший из сыновей молчал. Злость переполняла. Жуткие, какие же они жуткие. Им все равно. – Саске, опоздаешь – сам будешь виноват. Мне уже пора уходить. Поднимайся живо! Управы на тебя нет. Дорогой, ты скоро? – обратилась она к Фугаку. Теперь отец – его личный враг. Что бы он ни сделал, какие бы сокровища ни пообещал, теперь он ему никто. Саске никогда не простит его. Монстр. – Меня сегодня вызывают на час позже, я ещё полежу – иди без меня. – Когда бы меня позвали на час позже, – светло позавидовала мать. – Столько лет, а ни разу не сказали, чтобы я хоть разок поспала дольше. Тогда встретимся вечером, – из прихожей послышался чмок, а затем клацнула дверь и больше никто не говорил. Саске тут же закрыл глаза, чтобы его никто и тронуть не смел. Ещё несколько минут ожидаемой тишины, а после его, конечно же, позвал отец: – Вставай. Сегодня в школу ты не пойдёшь, – заявил Фугаку. Парень ничего не ответил и продолжил лежать с закрытыми глазами. Отец, и правда, рассчитывал получить ответ? – Саске, – голос послышался ближе. – Ты ещё спишь? – совсем близко. Мужчина определённо просунул голову за шкаф. На его территорию. – Сынок, – и как он смеет называть его так?! – просыпайся. Уже утро. Там мама оставила завтрак, но нам лучше собраться и пойти. Отец не верил, что ребёнок все ещё спит – слишком уж напряжённой была поза. – Саске... Голос совсем близко. Прямо над головой. Парень моментально дёргает одеяло на себя и садится, крича: – Не трогай меня! Убери свои руки! Конечно же, он боится. Как Фугаку мог не учесть этого? Это естественно, что теперь сын пугается любых прикосновений и близкого расстояния. Если бы он только знал, что на самом деле Саске противно, а не страшно. Тогда бы мужчина вёл себя совершенно иначе. – Всё нормально, это я, спокойно, – пытался унять сына отец. – Вставай, у нас сегодня очень важное дело. – Нет, я никуда не встану. – Саске, я все понимаю, но надо. Надо найти в себе силы встать и жить дальше. Больше никто не будет причинять тебе боль, я обещаю. – Отстань. Я ничего не хочу слышать. И делать ничего не буду! – Не хочется, я знаю. Но это необходимость. Нам нужно сходить в больницу. Следователь дал направление на медицинское освидетельствование – его нужно пройти. Преступник будет наказан в любом случае, но будет лучше, если врач предоставит неоспоримые доказательства – дело пойдёт быстрее. – Никакого дела не будет! Я не позволю трогать себя врачам! Ты что не понимаешь?! – Понимаю, я все понимаю. Врачи тоже мужчины, но ты должен переступить через неприязнь. Сейчас сложно, но потом будет легче. Все проходит, сын, пройдёт и это. Одевайся, я пойду с тобой, чтобы не было так страшно. Я пойду насыплю тебе завтрак, будь готов чем быстрее мы все сделаем, тем лучше. Фугаку, не желая продолжать препинания, ушёл на кухню, оставляя подростка одного. Он не знал, как следует общаться с ним, что говорить, но пытался, как мог. Мужчина понимал, что ситуация очень сложная, но им нужно решить этот вопрос и посадить ублюдка в тюрьму. Жаль, Фугаку не понимал причину яростного отказа Саске иначе бы он взял его за шкирку и выволок из дома. Но отец решил быть мягок, решил не докапываться до категоричного «Нет» и уйти. Оставить подростка одного было неверным решением. Саске моментально собрался, взял рюкзак, выбежал в коридор, хватая куртку. Он не отчитывался, куда уходит, но пошёл в школу. Его жизнь продолжается, и она будет прежней. Всё будет как раньше – мальчик был убежден этом. Он не слушал, что кричал отец, когда забегал в лифт. Он не думал о нем, когда торопился в школу. Он не обращал внимания на проходящих одноклассников и окликивающих его людей. Саске бежал в класс и думал только о том, что он может сделать для брата. Семь уроков подряд он прилежно доставал тетради и книги, записывал число и тему урока. Но каждый звонок все больше угнетал его. Горло сдавило тисками, сердце панически билось, а он все не понимал, как поступить. Что он вообще может сделать? Кто будет его слушать? Но чем же помочь, чем помочь Итачи? В груди рвало и метало, когда он видел множество смеющихся школьников. Ну почему они хохочут? Почему продолжают делать вид, что все нормально? Учителя спокойно ставят «Н» в журнал посещений и не подозревают, что старший брат Саске безнаказанно опорочен. Никто не представляет, какую ошибку сделал их отец и как сильно предал их. Это его нужно посадить в тюрьму! Да разве он не понимает, что Итачи любит своего брата? Разве не видит, как тот о нем заботится? Саске считал, что Фугаку сам виноват – не следовало любопытствовать и лезть не в свое дело. Отец даже не представлял, как ошибся и какую фатальную вещь сделал. А ведь все могло бы быть хорошо, у них с братом все могло быть прекрасно. Почему Фугаку этого не понимает?! Почему они все не понимают и считают, что отец прав?! Да кто они такие, чтобы смеяться и жить дальше, будто ничего не произошло?! Негодование рвалось наружу дикой неудержимой лавой. Если бы кто-то случайно задел его или позвал, Саске бы взорвался как вулкан и уничтожил все на своём пути. И вдруг его плечо действительно задели. Лишь слегка и точно случайно. Младший Учиха открыл рот, чтобы вылить тонну негодующих слов, но его опередили. – Ой, это же Учишка, – сказал знакомый парень. Саске сразу узнал – Хидан. – Не задирай его, – отозвался рядом стоящий старшеклассник. Его подросток тоже знал, только не помнил имя. – Какузу, ну разве такой святой человек как я будет обижать ребёнка? – Хидан, закрой рот и пойдём на географию. Тебе лишь бы трепаться без умолку. Хоть бы раз смолчал и прошёл мимо. – Так я же его задел случайно. Я, вообще-то, планировал принести свои извинения. – Да что ты говоришь. Ну, приносим, раз начал брать уроки этикета. Препирания двух парней сбивали с толку, и Саске определённо поубавил пыл. Однако теперь появилось другое желание – незамедлительно уйти. – Ну ты эт, сори, как говорится. Я ж нечаянно. Блин, уже и забыл, что такое слово существует, прикинь. Короче, смотри куда идёшь и не серчай, дружбан. Какузу явно хотелось приложить руку к лицу – так убого звучала попытка Хидана уйти в вежливость. – Извинился? Пойдём. Потому что после таких извинений хочется вмазать тебе ещё больше. Лучше б не открывал свой рот вообще. – Какой ты злой, Какузу. Нужно быть добрее, даже я не такой угрюмый как ты. – Будто ты хоть о чем-то волнуешься. Единственное, что тебя беспокоит – как бы сбежать с уроков и набить свое брюхо. – А ты вот зря не присоединяешься к нам с пацанами. У нас такие душевные посиделки: погреб, пивас, чипсоны и чисто интеллектуальные разговоры. – О чем? – Какузу был уверен, что однажды Хидану неправильно объяснили слово «интеллектуальный». – Если вы говорите о жизни по понятиям и обсуждаете кто куда плюнул – это не высокоинтеллектуальные беседы. – Да ты не сечешь, бля. Мы базарим о телках, а вчера у нас такой задушевный разговор о порнушке был, ммм. – Ясно. Я не сомневался, что тебя все-таки уронили в детстве. Если хочешь поговорить об адекватных вещах – пожалуйста, мы поговорим, только не в падике, а дома. Там я тебе расскажу высокоинтеллектуальные вещи об экономике, например. Хоть чем-то полезным насытишь свою пустую башку. Саске не понимал зачем он продолжает дальше слушать чужой разговор, тема которого его уже никак не касалась. Он медленно пошёл в сторону класса и теперь только слышал отголоски их беседы: – Подожди, я не успел записать сколько слов ты сказал. Ну тебя, бля, и прорвало. Че, не с той ноги встал? Я думал у тебя язык отсохнет, если ты будешь столько разговаривать. А, оказывается, и нет. Вот это новости, святой Джашин. Отмечу этот день красным в календаре. – Ты сейчас договоришься, – предупредил Какузу. – И? И что ты тогда сделаешь? – с азартом спрашивал Хидан. – Лучше тебе не знать. Пойдём, я сказал. Беззаботные. Незнающие проблем. Живущие так, как им хочется. И он – загнанный в угол, незнающий как поступить, безнадёжно падающий в пропасть, которую услужливо расставил отец, но, по сути, не он, а старший брат. Просто Саске об этом ещё не догадывался. Изматывающий урок каждой минутой угнетал все больше. Подросток изо всех сил думал, как же ему поступить, а в голову не приходило ничего кроме воспоминаний об их лучшем времяпровождении с Итачи. Саске вспоминал, как старший брат гладил его по голове, как утешал и крепко обнимал, ставя подбородок на макушку. Он вспоминал, что брат ему говорил, как хвалил и делал комплименты. Он много думал и ничерта не понимал. Не мог осознать, почему отец решил, что их отношения плохи. Как можно порицать чужую любовь? Ведь он и слова не сказал о том, что постоянно происходило за шкафом. Ни разу косо не посмотрел на родителей. Не посмел упрекать их, хоть их любовь и угнетала его вечерами под звуки телевизора. – Что делать..? – спрашивал он тихо сам себя. – Открыть тетрадь и наконец-то записать условия задачи, Учиха, – грозно подсказал учитель физики и развернулся к доске. Весь класс захохотал, глядя на школьника. Но даже так Саске не сосредоточился на уроке, а остался в своих мыслях. А после школы ему нужно было идти домой. Но он не шёл, а ходил по улицам, не желая приближать встречу. Солнце уже не грело, и одетый наспех подросток замёрз, но не хотел поскорее в тепло. Ему нужно было побыть одному и хорошенько подумать. Однако ни одна нормальная мысль так и не пришла в голову. Что ему делать оставалось неразрешенным вопросом. Если бы только старший брат мог ему подсказать и помочь. Не паникуй. Думай. Итачи ведь не просто так сказал эти слова. Не зря заставлял его подумать. Но Саске целый день только и занимался тем, что думал, а в голову ничерта не приходило. Как он может что-то придумать? Он не в силах, что-либо изменить и повлиять на ситуацию. Что Итачи хотел от него?! Ни успокоиться, ни думать не получалось, а телефон разрывался от непринятых входящих звонков. Это был отец. Саске знал, хоть и не смотрел на дисплей. В больницу он его удумал отвести. Ещё чего. Может быть, сразу рассказать все следователю? Может, выдать брата? Фугаку не добьётся ни слова от младшего сына. Он и не пикнет. Будет делать вид, что ничего не знает и не помнит. Лучше уж притворится, что у него амнезия. А там пусть делают, что хотят. Сотый звонок вывел из себя и Учиха направился в сторону дома. Пусть смотрят на него, пусть видят, что сделали со своим ребёнком. И жалеют, жалеют до последнего. Родители обязаны покаяться и осознать свою ошибку. Но даже так Саске их не простит. Дома было тепло и пахло выпечкой. Празднуют. Они празднуют свою победу. Нелюди. Саске устроит им сладкую жизнь. Скоро будет праздновать он. – Сынок, где ты так долго ходишь? Разве брат не говорил тебе, что не стоит задерживаться в гостях? На улице так темно, мало ли, что может случиться. И как она смеет апеллировать именем Итачи? В этих людях нет ничего святого. – Хотел и гулял, – резко ответил парень. – Ты как с матерью разговариваешь? – вмешался отец. – Ремня на тебя нет, чтобы учить манерам. Был бы ты младше – отлупил как сидорову козу. – Ох уж этот подростковый возраст. Спокойнее, Фугаку. Это он не со зла, я понимаю. Раздевайся и приходи на кухню. – Приду, сейчас приду, – не прикрывая недовольства, ответил сын. Думали, что он будет сидеть в комнате, как загнанная в угол крыса? Нет, теперь он будет портить им жизнь своим присутствием. Будет мозолить глаза и разговаривать так как они заслуживают. Микото испекла яблочный пирог, который гордо стоял посередине стола. Кухня пропиталась сладостью и корицей. – После ужина будем обязательно пить чай. Но сначала каша. – Правильно, режим питания должен соблюдаться, – поддакивал отец. –Садись за стол, иначе все остынет. Мы и так долго ждали тебя. Саске молча сел и взял вилку в руки. Он будет есть и набираться сил. Ему нужно много сил, если он хочет сделать хоть что-то. – Отличный ужин, дорогая. – Да ладно, самый обычный. Просто вдруг так захотелось сделать пирог. Давно я вас не баловала, – Саске тошнило от их беседы. – Интересно, как там Итачи? Фугаку напрягся, искоса смотря на младшего сына. Он видел, что тот готов был взорваться от негодования и упоминания имени его брата. – А что Итачи? Он себя чувствует ровно так как и должен. – Ну да, ты прав. Это же Итачи. Что там может случиться? Случиться?! Что у него может случиться?! Они вообще оба нормальные?! Саске уже ничего не ждал от отца, но не думал, что и мать встанет на его сторону. Они продолжили есть, будто все нормально, а подросток больше не смог взять и вилки в рот. Они неадекватные. Точно ненормальные. Оба. Родители знают, что Итачи в тюрьме и говорят, что это нормально. Чокнутые. Саске готов был вгрызаться в их глотки. Да что они позволяют? Как можно так говорить о своём ребенке?! Он неверяще смотрел на них и хотел плюнуть обоим в лицо. Он не ожидал, что его мать и отец окажутся такими – бессердечными и повернутыми на своей правоте. Хотелось истерично смеяться и плакать, но Саске не мог. Теперь Учиха окончательно убедился – никто не собирается отступать. И он не отступит. Он сбежит. Точно сбежит. Сегодня ночью. Он клянётся. Он не будет жить с этими сумасшедшими. Да, Саске подсыпет им снотворного в чаек с пирожком. Пусть кушают, пируют, а он не собирается оставаться с безумцами, которые ни во что не ставят ни его, ни Итачи. Да ещё и так жестоко обсуждают его! Родители расстилали постель в комнате, а Саске трясущимися руками перебирал домашнюю аптечку. Он вызвался приготовить всем чай и родители радостно одобрили предложение. Подросток нашёл нужное лекарство. Снотворное в таблетках. Не стесняясь и не гнушась своих действий, он бросил сразу по три таблетки в чашки отца и матери. Они тихо зашипели, растворяясь в чае. Плевать, почувствуют они странный вкус или нет – будет уже слишком поздно. Он даже готов занять их разговорами. Пусть смеются и думают, что он пойдёт на все их уловки, пусть считают, что Саске сдался и согласился, пусть видят его смирение. На самом же деле, он острее острого копья, напряжённый как струна, готовый бороться за себя и брата до конца. Отчаянные времена требует отчаянных мер. А он отчаян до безумия и готов на все. Впереди его ждёт неизвестность, но он готов к ней лишь бы вступиться за брата. – Какой чудесный вечер, – говорила Микото, отпивая чай и заедая кусочком пирога. – Давно мы так уютно не сидели. – Да-да, точно, – отвечал младший сын, вмиг став милым и радушным. – Хорошо, что мы можем собираться за общим столом. Когда мы переедем, у нас будет кухня побольше, там должно быть удобнее. Обставим все, сделаем уютную кухоньку, будем так же сидеть и пить чай, разговаривать о всяком. – Уладим некоторые дела и сразу займёмся переездом. – Угу, – женщина положила ладонь на руку мужа, тепло улыбаясь. – Давайте потихоньку укладываться. Я помою посуду и спать. День подходит к своему завершению, но для Саске он только начинался. Подходит время важнейших решений в его жизни. Он не сомневается. Он решителен. Младший Учиха смиренно лежал в кровати, ожидая, когда родители уснут. Пока он думал, что возьмёт с собой и куда направится в первую очередь, родители расстилали постель. Работал телевизор. Лучше сосредоточиться на нем, чтобы самому не заснуть и не упустить свой шанс. Саске настойчиво слушал голоса ведущих новостей и пытался вдумываться, что они говорят. Так было проще отогнать сон. Интересно, когда они заснут? Звук телевизора стал немного громче – на одну или две единицы. Спустя секунду он повысился ещё на пять отметок. Комната погрузилась в сводку новостей дня и утопла в звуке. Зачем так громко, они же собрались спать? Скрипнула старая кровать, послышался вздох. Саске уже давно не волновали ни родители, ни телевизор. Он и забыл, почему громкие голоса ведущих так пугали его. Но сейчас мальчик вспомнил. Вспомнил, почему раньше так боялся и просил брата успокоить. Родители не гнушались ничего. Бессовестные. Даже сейчас они не стеснялись заняться собой. Испуг пробил вместе с очередным вздохом. Саске накрылся одеялом. Ах, если бы это помогло ему. Он прижал ладонь к уху, вспоминая, как это делал раньше Итачи. Он всегда помогал ему, всегда защищал. Как они посмели запереть его в тюрьме?! А сами, сами занимаются сексом! Да что с ними не так?! Животные. Их сын за решёткой, а они придаются утехам! Почему Саске родился в их семье? Почему именно он теперь страдает? Телевизор можно было считать спасительным кругом – он хотя бы заглушал все звуки, что издавали родители. Что отец мог иметь против, если сам делал тоже самое?! Как же Саске ненавидел его! Как же он его презирал! Фугаку посмел сломать их с братом отношения, их жизнь и продолжал веселиться дальше. Видимо он просто хотел избавиться от старшего ребёнка! А когда Саске станет неугоден, отец придумает что-нибудь и о нем, и упрячет в тюрьму. Нет уж! Посмотрим кто кого! Подросток дрожал под одеялом и отсчитывал секунды. Ненавистные пыхтения ненавистного Фугаку били по барабанным перепонкам. Саске прижимал ладонь к уху все сильнее и сильнее, но он частично слышал и совершенно точно знал, что там происходит, поэтому не мог отвлечься. Страх цепко впился в горло – дышать было невозможно. Страх и отвращение к родителям. А еще злость, сильная злость на них. Ни раньше, ни сейчас они не понимали и не смогут понять, почему Саске так сильно дрожит от громко работающего телевизора. Они никогда не смогут проникнуться его чувствами и помочь справиться со страхом. И только брат, только лишь его старший брат мог сделать это. Он всегда думал о Саске, всегда заботился, всегда помогал. Итачи прятал его под своим одеялом от безобразия родителей и их телевизора, он успокаивал его, когда младший уже не мог сам совладать с собой, он всегда наставлял, всегда шептал успокаивающие слова. Итачи никогда не обижал его. А отец, он напротив никогда не обращал внимания, плевал на него, не был на его стороне и только упрекал и поддакивал матери. Фугаку никогда не хотел понять Саске. Он делал все, чтобы сын ненавидел жизнь, ненавидел свой дом и проведенное в нем время. Отец посчитал, что старший брат отравляет жизнь его ребенка, но на самом деле единственным, кто причиняет Саске зло, был именно глава семейства. Он лишил сына всего – любви, тепла, ласки. Пинком под зад выбросил его на ухабистое бездорожье, где туда-сюда снуют машины и вот-вот наедут на мальчика. Фугаку ни разу не подумал о Саске. Разве стоит младшему Учихе думать об отце? Не стоит, конечно же, не стоит. Если ему настолько плевать на своих детей, Саске тоже плевать. Если отец не гнушился отправить ребенка за решетку и заниматься вечерами сексом при этом, Саске тоже не станет гнушиться ничего. Пусть, пусть получают удовольствие. Они все равно скоро уснут крепким сном, а проснутся лишь утром. Тогда будет уже очень поздно. Осталось потерпеть всего немного. Вдруг телевизор стих. Кровать скрипнула ещё раз. Мужчина встал и пошёл в ванную комнату. Зашумела вода и слив унитаза. А после он вернулся и все стихло. – Какой замечательный день, – шёпотом сказала Микото мужу. – Теперь каждый день будет таким, – заверил её отец. – Пусть Бог услышит твои слова. Я хочу, чтобы так было всегда. Давай ложиться, а то Саске может проснуться. Какие заботливые! Когда они трахались их не волновал его сон. Он их вообще никогда не волновал. Лицемеры! Не будет у них никаких замечательных дней! Пусть они никогда больше не улыбаются, пусть думают только о том, какую ошибку совершили! Они ведь взрослые. Взрослые должны быть умными, но Итачи был куда умнее их родителей. Он понимал в жизни намного больше. Один день, только лишь один день без него был мукой. Саске же не сможет жить без брата. Кому он нужен? Кто его защитит? Всем остальным плевать. Родители предали его. Через час в комнате были звуки лишь крепкого сна. Отец храпел. Саске хотелось взять в руки подушку и прервать его дыхание, но это было бы слишком жестоко. Он решил поступать справедливо и сделать ровно то, что сделали с ним. Парень больше не колебался. Он встал и хоть знал, что никого не разбудит, действовал очень тихо. Свет в ванной неприятно ударил по глазам. Саске потер веки ладонями и попытался пока смотреть только в пол, чтобы не вызывать очередные болевые ощущения. У него их и так достаточно. Он поднял крышку с полупустого мусорного ведра и поморщился – на самом верху лежал завязанный использованный презерватив. Но на самом деле именно он и был нужен Учихе. Он тяжело сглотнул и обернулся, чтобы посмотреть на дверь. Никого нет, но на всякий случай он закроет ее на замок. Трогать следы чужой жизнедеятельности не хотелось, как и в принципе видеть их. Но выбора не было и времени тоже. Под гландами мутило, а живот скручивало. Рвотный позыв вызывал один только вид контрацептива. Саске набрал побольше воздуха в грудь и почему-то решил задержать дыхание – будто это могло чем-то помочь ему. Он пожалел уже тысячу раз, пока рука тянулась в мусорку. Он взял его, боже, он взял презерватив в руки. Отвратительно и мерзко. Хотелось развернуться к унитазу и вырвать. Но если он сделает это сейчас, дальше он не сможет шевельнуть и пальцем. Морщась и мелко дрожа, он развязал склизкую оболочку. Неужели он, правда, собирается это сделать? Неужели решится? Наручные часы едва слышно тикали. Саске мотнул головой и кивнул самому себе, выпуская из груди воздух. Он зажмурил глаза, когда снимал пижамные штаны. Они так легко скользнули и упали на пол. Если бы и ему было также легко. Закушенная губа саднила. Почему он так боится? Почему трусит сделать следующий шаг? Сколько еще раз нужно махать головой, чтобы собраться? Секундная стрелка часов тикала все громче. Звук нарастал с каждым мгновением и звонко отпечатывался в сознании. Надо. Ему надо. Иначе никак. По-другому просто не получится. Без Итачи ему не жить. Он обязан вытащить его! Два пальца, вымазанные отцовским семенем протиснулись внутрь тела. Грязнее чем сейчас уже не будет. Отвратнее чем в эту минуту он больше себя не почувствует. В уголках глаз собралась влага. На душе было паскудно, очень паскудно. Саске не жалел телесной жидкости, что была в презервативе. Он не жалел ни себя, ни тем более отца. После того как он закончил и смыл остатки преступления в унитаз, захотелось моментально залезть в ванную и провести там неделю. Но нельзя. Чем больше следов, тем лучше. Уже одного только этого достаточно, чтобы выпустить Итачи. Но Саске не остановить и он идет дальше. В комнате темно и глухо. Только собственное сердце бешено стучит и выдает с головой, но его ведь никто не слышит. Фугаку лежит на боку и больше не храпит, а скорее сопит, разинув рот. Мама лежит, отвернувшись к стене. Они не проснутся – Саске точно знает, но страшно до безумия. Не стыдно, а страшно. Он щедро плюет на ладонь и застывает, смотря на отца, с протянутой рукой. Брови хмурятся и сходятся на переносице, взгляд донельзя жалобный. Ему не хочется это делать. Сейчас он уже не понимает, как подобная идея пришла в голову. Но ведь ему сказали не паниковать и думать. Он придумал. Учиха решил закрыть глаза, все равно в темноте комнаты мало, что видно, а так будет хотя бы не страшно. Так будет хотя бы какая-то иллюзия, что ничего этого и не было. Раз глаза не видят, значит это вовсе и не он. Не Саске засовывает руку в штаны отца, чтобы размазать собственную слюну по его члену. Это не он, вовсе не он. Саске бы такого не сделал. Но когда парень закончил и поднял веки, он вспомнил лишь об одном – его вынудили на это. А дальше было легче. Уже было намного проще коснуться кончиками пальцев языка отца и мазнуть его слюной по своим губам и шее. Главное самому не облизнуть губы, иначе его вырвет в тот же момент. А Саске слишком долго боролся со рвотным рефлексом, чтобы испортить все в один миг. Он сделал шаг назад, и стало легче, а когда оказался за шкафом позабылся весь страх. Он одевался и клал в карманы куртки какие-то необходимые вещи, вроде салфеток и телефона. Парень словно просто собрался погулять и вернуться через час обратно. Но он не был уверен, что придет домой. По крайней мере, не без брата. Учиха-младший уверенно прошел мимо шкафа и родителей, взял с полки ключи и открыл дверь. Что-то кольнуло в груди и мальчик замер. Какой-то тоской заныло под ребрами. Он на мгновение, только на одну секундочку посмотрел на кровать родителей, а потом распахнул дверь и выбежал из квартиры. Нечего ему там делать. И жалеть ему тоже некого. Как пусто было на улице, так пусто было и в голове, пока он шел к участку полиции. Ни одной мысли, ни одного воспоминания не всколыхнуло память. Парень даже не подумал, что скажет, но он уже нажал на звонок возле двери участка. – Да? Сонно спросили из динамика. А собственный голос прозвучал так пискляво и беспомощно, хотя Саске думал, что уверен в себе и знает, что делает: – Меня изнасиловал отец. Я хочу сделать заявление.