За шкафом

Ручка скрипела по белоснежному листу бумаги, исписывая его чернилами лжи. Рассветные лучи выползали из-за горизонта и наполняли комнату мягким слабым светом. Они касались спины следователя и попадали на лицо Саске, выгодно создавая образ светлоликого ангела. Если бы Учиха увидел Ибики Морино раньше, он бы непременно испугался и словом бы не обмолвился с таким человеком, но Саске был очень занят ролью опороченного мальчика, что даже не замечал брызжущего недоверием взгляда и скептически поднятых бровей. – Что происходило сегодня ночью? – по стандарту спросил следователь. – Отец опять пришёл ко мне ночью... Он... Он сделал тоже, что и всегда. Я не могу больше там находиться. Я подсыпал ему снотворное, а после того, как... Как все закончилось, я сбежал. Не могу больше молчать. – Сколько это длится? – Это длится целую вечность. Я не выдерживаю. Он зло. Настоящее зло. Он ненавидит своих детей и меня больше всего. Не хочу его видеть и терпеть больше. Я хочу, чтобы его посадили в тюрьму и наказали, за то, что он так поступил. – Скажи конкретнее, сколько времени он делает это с тобой? – Кажется, уже... Уже полгода прошло, а может и больше. Я не считал. – Как и когда впервые он склонил тебя к половом акту? – Он не склонял, он заставил. Он меня ни о чем не спрашивал, просто делал это со мной. Я не мог никому ничего рассказать, мне было страшно. Он впервые пришёл осенью. Да, осенью. – И никто ничего не слышал? – скепсис в голосе Морино все ещё прекрасно выдавал его недоверие к мальчику, хотя мужчина даже не пытался его скрыть. – Нет. – Насколько я знаю, вы живёте в однокомнатной квартире, правильно? – Да, у нас маленький дом. – Ещё раз спрашиваю: никто ничего не слышал? В однокомнатной квартире? В жилплощади из 40 квадратных метров? – Да-да, все именно так, – кивал Саске, создавая образ самой невинности, которую запятнали грязью и пороком. – Очень интересно. Да твой отец – ублюдок с врождённый талантом насильника. Почему же только за решёткой сейчас сидит не он, а твой старший брат? – Он наговорил на него! Итачи ничего не делал! Это все отец! Он подставил его! Специально соврал, чтобы не сесть в тюрьму самому. Вы должны помочь мне. Мы должны спасти моего брата и наказать отца. Иначе, иначе я не знаю, что случится и что он ещё придумает. Ему же плевать на меня и на Итачи тоже. И маме! Им все равно на своих детей, – Саске впервые заговорил действительно искренне, выплескивая свою обиду и злость. К сожалению, для следователя этого было недостаточно, чтобы поверить и осудить другого человека. – Почему ты думаешь, что матери тоже нет дела? Она знает о происходящем? – Нет, не знает. Я просто так вижу. Думаю, ей все равно было бы, если бы она знала, что это происходит. – Это только предположения. Впрочем, я записал все, что ты сказал. Следствие рассмотрит твоё заявление. – Рассмотрит? – удивился младший Учиха. – Как рассмотрит? Вы не выпустите Итачи? Но вы обязаны его освободить! Я же сказал, что он этого не делал! Он не виноват! – Не кричи – у преступников тоже должно быть время на сон. Никто не имеет права его выпустить, ему даже не вынесена мера пресечения. А только одни слова не могут открыть дверь камеры. Сначала твоя речь должна обрести подтверждение и доказательства. – Какие ещё доказательства нужны?! Все доказательства во мне! Неужели лучше, чтобы преступник находился на свободе? Он же опять будет издеваться надо мной! Вы должны дать мне направление на медицинское освидетельствование. Пусть меня осмотрят и скажут, кто виноват: отец или Итачи. – Спокойнее. Я выпишу все, что надо. И во всем разберусь тоже. Не надо поднимать панику на пустом месте, – по-правде говоря, Ибики сдерживал себя, чтобы не вышвырнуть мальчишку за шкирку. Непонятный пыл только раздражал и заставлял ещё больше усомниться в показаниях. Все что хотелось ему выписать – штраф за дачу ложных показаний. – Итачи это не пустое место. Я хочу, чтобы его выпустили, а отец должен оказаться в тюрьме! – Я прекрасно понял тебя. Следствие во всем разберётся. А сейчас иди домой. – Как домой? Я туда не пойду. Там родители. Если отец узнает, он закроет меня. А вдруг он вообще меня убьёт? Я боюсь его, он на все может быть способен. Если уж он брата сюда упек, то и мной он не побрезгует, а сам останется не причем. Не пойду туда. Ни за что. Я останусь здесь. Упертый парень. Чего он добивается? Думает, что Морино просто откроет камеру и вдруг выпустит предполагаемого преступника? Следователь закрыл глаза, чтобы собраться с мыслями и остыть. Учиха раздражал его. Но что, если он говорил правду? Разве может рука закона и справедливости в лице Ибики Морино просто пропустить его слова мимо ушей? Нужно отбросить свои предрассудки и действовать исключительно по уставу. А законодательство гласило, что Морино обязан задержать Учиху Фугаку для дальнейшего разбирательства. Только вот мужчина не хотел этого делать, потому что не верил в невиновность Итачи. Но его собственная вера должна быть отброшена в сторону, а сам он должен делать только так как ему говорит закон. Но Морино встаёт и действует совершенно иначе. Он говорит, чтобы Саске ждал его тут, в то время как он уточнит кое-что у начальства. В изоляторе временного содержания ещё тихо. Все преступники спят, как того и требует их распорядок дня. Ибики многого не договорил парню и отправился вовсе не к старшему по званию. Он попросил офицера разбудить подозреваемого Учиху и привести в допросную. Следователь решил отступить от протокола, чтобы добиться истины. Он шёл на риск, но лишь для того, чтобы правда всплыла наружу. Старшего из братьев привели в комнату. Растрепанный, сонный и со ссадиной на щеке он опустился на стул. Что от него могли хотеть в такой ранний час Итачи не догадывался. Да и, честно говоря, не предполагал. Ибики Морино остался для него человеком-загадкой, потому сейчас он не ждал от него ничего определённого. Может, мужчина вновь захотел поговорить сам с собой, в попытках добиться от Учиха признания спросонья, может, хотел уточнить в котором часу Итачи любил протягивать свои руки к младшему брату, а, может, просто хотел ещё раз побить. Но Морино сказал совершенно неожиданную фразу, да и ещё таким елейным голосом, что захотелось плюнуть ему в лицо. – Ко мне пришёл твой брат. Скорее всего, мужчина ожидал увидеть сильное удивление, но Итачи и брови не поднял. Он предполагал, что младший может заявиться в участок. Предполагал и что тот может устроить скандал, кричать и плакать, но знал, что Саске ничего этим не добьётся – Учиху все равно не выпустят, даже если парень станет молить на коленях. Итачи не был удивлён, он даже ждал, что маленький брат придёт сюда. – Он рассказал мне кое-что о тебе. Старший Учиха не сдержал улыбки. О, да, он представлял, что Саске мог наговорить. Он даже ясно видел его непорочное лицо, когда парень просил отпустить его невиновного старшего брата. Видел, как Саске распинается о всех качествах Итачи: хороший, добрый, умный и все остальное, чем младший неосознанно упрёкал его в лицо. Старший-Учиха в последний момент попросил брата не паниковать и подумать, но прекрасно понимал, что младший не сможет по сути ничего сделать. Слишком сложная ситуация, в которой даже у старшего связаны руки. Вряд ли Саске мог сказать, что-то такое, что зацепило бы каменное сердце Ибики. А может никакого Саске и не было. Быть может Морино вновь захотел поиграть на чувствах Итачи и вытащить из него хоть слово. Это Итачи не было известно, однако он все же рассматривал вариант, что брат мог прийти и что-то сказать следователю. В любом случае его слова окажутся не больше чем слабая и неудачная попытка одурачить опытного офицера. – А что ты улыбаешься? – с хитрецой спросил Ибики. – Догадываешься, о чем он говорил? – Примерно, – односложно ответил обвиняемый, но для Ибики одно слово значило победу – он заставил Учиху говорить. – И как думаешь, что я от него услышал? – мужчина почти не надеялся получить ответ, однако Учиха опять удивил его. – Просил отпустить меня. – Почти так. На некоторое время Морино замолчал, обдумывая как лучше преподнести информацию и добиться хоть чего-то кроме сухого молчания. Итачи в это время зевнул. Подлеца, оказывается, не очень-то и волновало, что скажет ему следователь. – Саске сознался во всем, – словно гром прозвенело в допросной. Толстые стены ещё и ещё раз отбивали слова мужчины, чтобы они как следует достигли подозреваемого и впечатались ему в память. Блеф. Он блефует. Саске мог рассказать, что угодно, поклясться в чем-то абсурдном до невозможности, но он бы не решился рассказать правду. Он бы не выдал Итачи. Ведь старший хорошо знает Саске? – Ложь. Он бы ничего не сказал, – уверенно произнес Учиха. – Значит, ты плохо знаешь своего братишку. Он признался во всем и во всех красках рассказал, что происходило. Это началось около полугода назад, если я правильно запомнил. А вот этот факт Итачи уже не смог игнорировать. Конечно, Ибики мог угадать, но настолько точно? Не год, не месяц, а именно полгода? Попасть в яблочко с первого раза? Маловероятно. А значит, Саске действительно что-то рассказал. Плохо. Все-таки старший ещё теплил надежду на то, что он не окажется за решёткой. – Саске решил не оставаться в стороне и поведал всю правду о своём старшем брате. Какой бы печальной она не была, но теперь я знаю все, чтобы передать показания в суд и дать делу ход. – Вы решили позвать меня, чтобы сообщить об этом? – Думал, тебе станет интересно. Итачи действительно было интересно, что же следователь услышал от брата на самом деле. Учиха сомневался, что младший мог действительно рассказать правду, если только его... Не заставил отец. А при большом желании он мог. Мог что-то наврать, чтобы заставить сына говорить. Саске слишком легко одурачить и переманить на свою сторону, но Итачи считал, что его мальчик все-таки вырос и больше не поддаётся чужому мнению, кроме, конечно же, мнения старшего брата. Старший-Учиха полагал, что провел хорошую воспитательную работу, но, кажется, нет. Кажется, он прогадал. Что ж, возможно, он действительно заслуживает наказания? – Опять молчишь? А может, хочешь увидеться с братом? – неожиданно спросил Морино. Учиха поднял голову, и мужчина мог видеть в его взгляде что-то слишком мягкое. Лёгкая горечь пробивались сквозь черноту радужки, жаль только не выходила слезами. Хотя увидеть плачущего преступника – последнее, чего он хотел. – Тебя уведут в другую комнату, – сказал следователь, прежде чем покинуть допросную. Младший из Учих молча сидел в кабинете, где его оставил Морино. Он не знал, что планирует сделать мужчина и не строил догадок, однако надеялся, что когда дверь откроется, следователь зайдёт вместе со старшим братом. И не надо больше будет бояться и плакать, не надо будет сжимать кулаки от напряжения – можно будет просто вернуться домой, за шкаф. Саске не видел брата чуть больше суток, но мог поклясться, что они тянулись неделю. Невыносимую неделю, в которой он должен был принимать титанически тяжёлые решения, которые обычно принимает Итачи. Вопреки ожиданиям, следователь зашёл в кабинет один и скорбно гревший надежду мальчик моментально поник. Теперь он видел на лице Морино и шрам, и жестокий взгляд, и пугающую мощь. Теперь, когда наваждение спало, Саске кинуло в неприятно-липкую дрожь от ауры взрослого человека. Теперь он боялся и не хотел ни словом обмолвиться перед мужчиной. Кажется, весь его запал сошёл на нет, будто фитиль свечи перегорел и больше не имел возможности воспламениться, пока следователь не произнес нечто жгуче-яркое: – Сейчас ты увидишься с братом. – Вы выпустите его?! – Не совсем. Но позволю встретиться. Если ты, конечно, этого хочешь. Или нет? – Хочу! Я хочу! Куда идти? – Саске быстро встал со стула и отряхнул штаны, будто действительно мог испачкать их чем-то. – Не так быстро. Поубавь пыл и успокойся. У вашей встречи будут правила, нарушив которые можно добавить твоему брату неприятностей. Первое и самое главное правило – никакой лжи. Я повидал сотни жертв и преступников и чую вранье за версту. Второе – отвечать на все вопросы. И третье – начни свою встречу с того, что скажешь о том, что рассказал мне правду. Я понятно выразился? – Да. Куда мне идти? – кажется, младшему Учихе было плевать на правила, которые выстроил Ибики. Он бы согласился на все, лишь бы увидеться с Итачи. Даже вздох следователя не омрачил его радости. Комната, в которую привёл мужчина выглядела неестественно белой и чистой, словно палата в больнице. В большом помещении был только стол и стул, а все остальное пространство ослепляла белизна стен, пола и потолка. Но все это было неважно, ведь на одном из стульев сидел старший брат. Он был пугающе мрачным и серьёзным. Таким Саске не заставал его даже в самом плохом расположении духа, даже когда раздражал его своим непослушанием. Руки брата лежали на столе, скованные наручниками. Волосы неаккуратно собраны в хвост. На щеке некрасивая и глубокая царапина. Но младшему из братьев не хватило времени, чтобы обдумать все это и сделать какие-то выводы, он бросился к Итачи, чтобы оказаться ближе и хотя бы обнять. Однако его душевный порыв остановил предупреждающий взгляд старшего Учихи и Саске так и застыл на полпути к брату. Он смотрел на него и не знал, что делать. Позади стояла стена в виде полицейского, впереди – любимый человек, но подойти он не мог ни к первому, ни даже ко второму. Невидимая преграда прошла комнату и отделила его от близкого. – Что же ты остановился, Саске? Не бойся, брат ведь ничего тебе не сделает – он просто не сможет. Младший ни в коем случае не боялся Итачи, но его колкий взгляд мигом отсекал любое взаимодействие и тем более приближение хоть на шаг к нему. – Присаживайся напротив, – любезно предложил Морино и парень сел. – Вот и долгожданное воссоединение. Что же вы молчите? Итачи, не хочешь что-то сказать брату? – мужчина встал позади Саске. – Нет. У младшего Учихи неприятно кольнуло в груди. Он ожидал хотя бы приветствия или что его состоянием поинтересуются. Но мальчик услышал только одно слово, которое больно врезалось в память. – Жаль. А вот Саске хочет тебе кое-что сказать. Крепкие ладони следователя легли на худые плечи подростка и не могли не почувствовать как сжался мальчик. Морино специально встал позади него, чтобы ясно видеть выражение лица старшего из братьев. Он предполагал, что эмоции явно будут скользить хотя бы в его глазах, и он сможет узнать всю правду. Ах, если бы он знал насколько просчитался. Мужчине следовало смотреть вовсе не на лицо старшего из братьев, а как раз наоборот – младший выдал бы все секреты одним взмахом ресниц. – Что же ты хочешь мне поведать? – очень вкрадчиво произнес Итачи. Саске молчал и дрожащим взглядом рассматривал лицо брата. Чужие руки слегка сжали плечи, а школьнику казалось, что их сейчас сломают. Касание никаким образом не могло скрыться от взгляда сидящего напротив, даже не смотря на руки Морино в открытую, он видел, что на брата давят физически и за одно это прикосновение он готов был стереть мужчину в порошок. А он молодец, понял, каким образом можно воздействовать на Учиху. Попал прямо в цель. Аплодисменты. – Я... – Учиха-младший почистил горло и попытался сесть ровнее. – Я рассказал все, как было. Прекрасно вжившись в роль жертвы, потерпевшей насилие от отца, Саске позабыл, что для Итачи правда совершенно другая. Ему казалось, что старший брат может понять, что сидит у него на уме. – Как было? И как же все было, Саске? Ни один человек кроме маленького брата не знал, что значит спокойный и размеренный тон Итачи. Подростку казалось, что этот голос готов растерзать его. Молчание обвинявшего раздражало полицейского. – Не молчи, Саске. Оказывается, Морино может не только угрожать, выбирая довольно грубые выражения, чтобы развязать язык, а ещё и способен задавить мягкость и учтивостью. – Саске, не бойся, говори, – так же мягко произнес Итачи, и только его просьба убедила мальчика открыть рот. – Я, я не знаю, что ещё сказать. Я, правда, рассказал все, что произошло. Ибики видел хорошо выдрессированного зверька. Очевидно, что он слушает только брата, а хватка следователя не имеет для него никакого значения. Он в который раз поражался, с каким подонком свела его судьба. В восемнадцать лет иметь такие способности к обману и внушению… Чем жил этот парень? Чем промышлял ранее? Подростки, связанные с мелкими проступками вроде грабежей, хулиганства и прочего не стояли в одном ряду с Учихой. Всё едва достигшие совершеннолетия преступники казались мелкими сошками по сравнению с умениями Учихи Итачи. Дожили, Ибики уже поражается бесстыдным и мерзким умениям какого-то мальчишки. Но перед ним он готов был снять шляпу, отдать должное и запихнуть в самую дальнюю колонию особо строгого режима. – Расскажи брату все, что говорил мне. Не утаивай ничего. Ему нужно это знать. – Саске, – старший вложил не меньше чем пол души в имя брата. Щеки Саске готовы были вспыхнуть. Он понимал, что Итачи что-то хочет от него, только не понимал что именно. – Саске, ты же умный мальчик. Ты должен знать, какие последствия несёт в себе правда. Ты ведь не хочешь врать мне? И следователю. Скажи мне, что ты говорил ему. Помни, что каждое твоё слово очень значимо. Ты ведь не хочешь неприятностей? Морино не совсем понимал, к чему клонит Итачи и почему так строит свой диалог. Неужели что-то удумал? Мимо Ибики не пройдет ни одна его уловка. Мужчина был начеку. – Я знаю, что ты чувствуешь. Не переживай, я с тобой. Саске, ты ведь не хочешь остаться дома один? – Итачи не был глуп, ни сколько. Если раньше он не понимал, как может выбраться из-за решётки, то теперь в его голову закралась одна сумасшедшая мысль. И он надеялся, что сможет донести её младшему. – Тебе одиноко и страшно, я знаю, чего ты боишься по ночам. Я готов помочь тебе. Ты же не хочешь остаться один на один с отцом? Скажи, как все было на самом деле, помоги следствию. И все будет хорошо. Тебя никто не обидит, Саске. Я всегда на твоей стороне, тем более, сейчас. Не заставляй говорить за тебя – все может стать намного хуже, чем было. Ты же не хочешь этого? Не хочешь остаться беспомощным? Со стороны казалось, что старший Учиха говорит очень правильные вещи, но только Саске прекрасно понимал, о чем он подбивает рассказать. Только Саске мог оценить, насколько хитро говорил брат. Какой бы проницательный не был Ибики, он ничерта не понимал на самом деле. Не понимал, что Итачи и Саске думают на одной волне. – Брат, я, правда, рассказал все. Я рассказал, что ты не виноват. – А кто виноват, Саске? Кто сделал это с тобой? – Морино рассчитывал услышать правдивый ответ и в какой-то мере он действительно услышал правду, однако совершенно не на свой вопрос. – Отец. Это все он. Он меня изнасиловал. Он долго делал это. Пожалуйста, накажите его. Мой брат ни в чем не виноват, он никогда не обижал меня. Итачи всегда хотел только лучшего. Он не виновен. Чёрные угли глаз вспыхнули огнём. Итачи смотрел на брата и немо восторгался. Восторгался его смелостью и твёрдостью заявления. Оказывается то, что бегло и отчаянно пришло в его голову уже давно поселилось в мыслях брата. Браво. Саске действительно умен. – Я готов рассказать все судье или кому ещё нужно? Только пусть Итачи выпустят. – Для начала расскажи все мне, – Морино отпустил плечи обвинявшего и отошёл на шаг. – Что он сделал сегодня? – Отец дождался, когда мама уснёт и пришёл ко мне. Я прятался под одеялом и делал вид, что сплю, но он даже ничего не говорил, просто дёрнул одеяло и заставил меня встать. Он схватил меня за руку и поднял. Я ничего... Ничего не мог сделать, я боялся, что разбужу маму и, что он может мне что-то сделать. Он заставил меня... Заставил ему... – подросток дотронулся до губ, неприятно морщась. Говорить не хотелось. Пусть даже это и была ложь. – Что ты для него сделал? – спрашивал Итачи, будто был на месте следователя. Будто диалог происходил только между ними. – Он заставил меня взять у него в рот, – тихий всхлип. – Я не хотел, никогда не хотел, он заставил... – Как он заставил тебя? – вновь спрашивал брат. – Сказал, что он попросит полицию выпустить тебя. Он сказал, если я сделаю это, он все исправит и все будет хорошо. Я встал на колени и снял с него штаны. Он говорил мне, говорил, что моё дело молчать и сосать, я задыхался и хотел вырвать, он держал мне голову, чтобы я не двигался. Сказал, что отрежет мне язык, если я буду плохо работать ртом. Он сумасшедший, – возможно Саске перегибал, потому что даже Итачи было неимоверно тошно слушать его речь. – Мой бедный мальчик, все будет хорошо. Не переживай. – Он уже полгода это делает. Он сказал, что если я хоть кому-то скажу об этом, то он всех убьёт и все будет ещё хуже, что тогда я и пикнуть не смогу. А потом, потом он раздел меня, велел заткнуться и развернуться спиной, чтобы, ну чтобы... Он всегда так делал. Всегда говорил закрыть рот и молчать, чтобы не мешать ему. – Успокойся, не плачь, – младший и не собирался, но Итачи положил скованные руки поверх ладони брата для его спокойствия. – Я хочу спросить ещё раз. Каким образом никто в квартире не знал о происходящем? Неужели мать ничего не слышала? – задал вопрос Ибики. – Нет. Он всегда тихо действовал. – А что же брат? – брезгующе спросил следователь. – Твой чуткий брат тоже ничего не слышал? Глаза Саске заметались, смотря на старшего. Хорошо, что Морино все-таки стоял позади. – Не слышал... – Я часто был у девушки, – взял слово старший Учиха. Не понимающий взгляд брата и подпрыгнувшие вверх от возмущения брови остались замечены лишь Итачи. Не будь здесь полицейского, Саске бы определённо закричал в изумлении, о какой такой девушке он говорит. Но присутствие блюстителя закона остужало. Конечно же, Саске не мог этого сделать. Хотя очень хотел огрызнуться и перекривлять слова брата. У девушки он, понимаете ли, был. Да как он может вспоминать об этой глупой дешёвке! Они столько прошли вместе, столько пережили. Именно Саске пришёл спасать Итачи, а он вспоминает о какой-то Изуми! От неё ни слуху, ни духу уже вечность. Что-то она не названивает и не просит встречи, и тем более, не сидит сейчас здесь, пытаясь спасти его брата. Зачем он вообще о ней вспоминает? Да какое право он имеет! – Я часто проводил вечера вне дома с Изуми, а также часто оставался у неё. Она может подтвердить. Саске только хотелось заорать, что он несёт и на кой черт приплетает свою Изуми. Но он держался и молчал. Ладонь брата чуть сильнее сжала его собственную, видимо ища поддержки, но младший понял это только, когда почувствовал более ощутимое сжатие. Он ненавидел Итачи за то, что тот заставляет его подыграть. – Да. Он часто ночевал не дома. У него такая хорошая девушка. Очень добрая. Он к ней постоянно ходил, – стоило вспомнить, зачем он это говорит и не делать свою речь такой саркастичной. – Поэтому ничего не знал. Но потом он увидел. Увидел и захотел защитить меня. Обещал позвонить в полицию. Но отец оказался быстрее. Он подставил Итачи, чтобы никто ничего не узнал. Верить или не верить, не входило в обязанности Ибики Морино. Но он не верил ни единому слову. Он обязан был выслушать заявление жертвы и притянуть к уголовной ответственности подозреваемого, а также обеспечить обвинявшему все условия для безопасности во время проведения следствия – то есть запретить обвиняемому находиться в непосредственной близости, и к тому же дать возможность пройти осмотр, чтобы убедиться в правдивости слов и проверить доказательства, которые, как указывает мальчишка, были повсюду и в нем тоже. Он должен был, но не хотел. Не хотел рассматривать отца мальчика как преступника и обвинять его в злодеянии. Почему-то когда он впервые шёл на допрос Итачи не задавался подобной целью и спросил с него по полной, не предполагая, что школьник может быть не виновен. Внутреннее чутье подсказывало, что ему нагло врут, но мужчина никоим образом не мог ставить под сомнение слова обвинявшего, потому что каким следователем он тогда был? Разве справедливым? У него есть обязанности, которыми он не имеет права пренебрегать. Однако он уже сделал это, когда позволил братьям увидеться. И сейчас у него под носом сидели якобы невиновные ни в чем дети, жаждущие безопасности и действия руки закона. – Что нам делать? – спрашивал Саске уже у следователя. – Ты думаешь, что пришёл и этого хватит? Рассказал все и достаточно? Если бы это было так, преступников некуда было бы сажать. Это только слова и не более, они ещё должны найти подтверждение. – Насколько я осведомлен, – обратился к Морино Итачи, – Саске должен пройти некую процедуру в больнице. Не думаете же, что он вам врет? – Я не думаю – я знаю. – Что? Я говорю правду! – подросток резко повернулся на стуле. – С чего бы мне врать?! Я сказал все, как было! Ваше дело... – Моё дело – беспристрастно выслушать. – Какое же это беспристрастие, если вы подвергаете сомнению слова моего брата? – Молчать, – приказал мужчина. – Тебе не давали слово, а в своих обязанностях я разберусь сам. Ещё школьники мне будут рассказывать, что делать, а что нет. – Не берусь судить, но мне кажется, что вы предвзято относитесь ко мне, уважаемый следователь. – Вот и не берись. Много открываешь рот, – мужчина опер руки о стол по обе стороны от Саске. Он притиснул его грудью ближе к краю стола. Ибики не имел цели давить на кого-то физически, но слишком спонтанный порыв был направлен на старшего из братьев, чтобы оказаться ближе и бросить в лицо: – Что-то вчера ты не был так разговорчив и не желал давать показания, зато стоило прийти твоему брату, как сразу развязался язык. Совпадение? Или тщательно продуманный план? – Или все-таки правда? – в том же тоне спросил обвиняемый. – Наглец! – неведомо зачем рука следователя потянулась к старшему Учихе. Неизвестно чем бы все закончилось, но мужчину вдруг окликнули: – Морино! Безусловно, он не мог не остановиться. В дверях стоял пожилой мужчина в форме. Судя по возрасту и пробирающему голосу – вышестоящее лицо. Полковник или что-то в этом роде. Перед ним открывалась удивительная в своей безалаберности картина. Двое детей сидели за столом. Один, тот, что постарше, расправив плечи, с осуждением смотрел на его подчинённого, а младший, сгорбившись, сидел и испуганно моргал, придавленный со спины следователем. Что здесь происходило, оставалось большим вопросом. – Командир, я объяснюсь чуть позже, – не по уставу обратился полицейский. Он понимал, что придётся рассказать очень многое, так как его поступок не только не соответствует, а и противоречит законодательству. Итачи был прав, когда думал, что Морино, возможно, служил в армии. Слишком явные воинские замашки. В принципе, он мог понять, откуда в мужчине такая безусловная жёсткость и способность рубить с плеча. Он почти наверняка отдал годы в оборонных силах и муштровал там солдат, а сейчас он совершенно также муштрует подсудимых. – Отпусти обвиняемого в камеру и приходи ко мне. Второго оставь у себя, пусть посидит, а лучше и его приводи, я могу послушать всех, – не смотря на всю суровость голоса начальника полиции, лицо его вовсе не выглядело строго, только пара глубоких морщин сошлись на переносице. – Нам нужна ещё минута. – Не нужна, Ибики. Отпусти мальчика, а со вторым приходи. Я жду, – говорил старик мягким, почти отеческим голосом. Он ушел, не дожидаясь ответа и, в принципе, не желая слушать пререкания. А Морино ничего не оставалось, как слушать приказ вышестоящего – он не мог не подчиниться. В конце концов, его прямым обязательством было подчиняться своему начальнику Хирузену Сарутоби. Пришлось поступить именно так, как ему приказали. Подсудимого он отправил в камеру, а с подростком оказался на ковре главного в участке. – Твою речь я послушаю позже, а пока хочу услышать, что мне скажет молодой человек. Почему ты оказался в допросной? – Потому что я пришёл бороться за справедливость. Моего брата обговорили, я хочу, чтобы его выпустили и наказали... Саске говорил все то, что и ранее. Былой задор уже не был так ощутим, но он пытался быть искренен в своих словах. Старый полицейский молча слушал и внимал, после чего наказал провести процедуру надлежащим образом и выполнить все ровно так, как гласит устав. И как бы Морино не хотел вмешаться, он больше не мог. Ему пришлось уступить и следовать распорядку, а когда Учиха-младший покинул кабинет с направлением для врача и, ликуя, закрыл дверь, настала очередь следователя распинаться и объяснять свой поступок. Однако он был не многословен: – Я чувствовал, что так надо. – Твои чувства уже однажды не сыграли тебе на руку, Ибики, – произнес старик, подкуривая трубку. – Я думал ты уже отпустил прошлое. Иногда стоит поступать именно так, как написано. Сколько должно пройти времени, чтобы ты понял это? – Хирузен, я уверен, оба лгут. Это больше чем чутье. – Ты не исправим. Я думал, что одного раза тебе хватит, чтобы больше не отступаться, но, кажется, ошибся. Нельзя думать сердцем, особенно в полиции. Нам нужно думать законом. Иначе может выйти так, что виновным окажешься не преступник, а ты. А если бы меня не было на месте, а если бы мне не доложили? Не сомневаюсь, что обоих детей пришлось бы отпаивать валерьянкой. – Валерьянкой? Да я насквозь вижу старшего. Хитер и умен, не уступит тем, кто сидит не в первый раз. Он определённо виновен. – Но все-таки он ребёнок. Восемнадцатилетний ребёнок. Странно, я считал, что ты перестал бросаться пустыми догадками. Кто-кто, а вот ты уже давно не мальчик, Ибики. И одному тебе полагается вести себя по-взрослому. Ты уже усвоил, что следует делать в тех или иных ситуациях. Вроде бы усвоил, но сегодня я вижу, как ты едва не поднял на него руку. Старые привычки должны оставаться в прошлом – им не место здесь и сейчас. Родился бы ты на пару веков раньше, пожалуйста, бил бы и унижал, даже иглы под ногти мог всовывать, а сейчас все не так. Ты желаешь справедливости, но идёшь к ней неправильным путем. Хирузен Сарутоби отдал этому участку всю жизнь. Он, можно сказать, здесь вырос и здесь окреп, здесь провел молодость и встретил старость. Ему порой казалось, что здесь он и починет, но это была бы слишком серьёзная дань работе, да и к чему настолько пугать своих подчинённых? Хирузен ведь тоже был молодым, давным-давно, но все же был. Он был так же горяч и пылок, рвался к преступникам и разгребал горы папок, которые оставляли старшие, уходя на перерыв – он был жаден до справедливости. Как и все юнцы, он думал, что изменит закон, поборет коррупцию, вранье и изменит систему. Он всегда действовал по совести, добивался правды и помогал тем, кто невиновен. Если бы он только раньше понял, что некоторые личности искусно втираются в доверие и вызывают жалость не потому что не совершали проступков, а потому что совершили и не желают сидеть в тюрьме. Хирузен когда-то попался на дешёвую уловку и едва не сел за решетку сам. Но это все в прошлом и не требует лишней огласки, однако, сейчас перед ним такой же наивный юнец, как и он сам. Хотя Ибики сложно было назвать юным, все же ему давно стукнуло 35, но он был так же глуп как и Сарутоби однажды. И как старик мог помочь ему? Когда тебе 25 ты думаешь, что совершать ошибки не так страшно, когда тебе 50, ты думаешь о том, как бы не оступиться, а когда ты уже разменял седьмой десяток, то ничего и не страшно, снова как в молодости, только хочется уберечь от ошибки других. Хирузен считал, что инцидент, произошедший с Ибики, до ужаса похожий на его собственный, когда виноватым обвинили офицера, а не подозреваемого, которого тот посчитал за невиновного, уж точно промоет ему мозги. Все-таки метод собственных ошибок невероятно силен. Увы, и он не помог. Морино сознательно делает ещё один неверный шаг и даже не думает, что не прав. Комната размеренно наполнялась кругами сизого дыма и утопала в терпком запахе табака. Курение было своеобразным способом взять минутку на размышление для Сарутоби. Дрянная привычка, но переучивать себя в 67 уже поздновато. Он, трубка, Ибики, дым, молчание. Создавалось впечатление, будто отец позвал сына, чтобы хорошенько отругать. Да так оно, скорее всего, и было. Никакие родственные связи не имели к ним отношения, но старший по званию искренне переживал за своего офицера. Ворс ковра вязал ноги, но Морино стойко стоял и ждал, что же ему скажут, хотя мог давно развернуться и уйти. Только вот мнение старика было важным. Мужчина заранее знал, что будет ни в коем случае не согласен с начальником, но ждал его вердикта. – Ибики, послушай, – лёгкий отсчёт часов канул в тишину, когда очередной клуб дыма повис в комнате, – то, что я скажу, тебе не понравится. Чутье чутьем, но будь ты хоть тысячу раз прав, я не могу поощрить твои действия. Я рад, что в этом участке все ещё есть такой неравнодушный и чуткий человек как ты. Я бы хотел, чтобы все полицейские были такими. Но именно сейчас чье-то безразличие и чопорность подходят лучше, чем качества, которыми обладаешь ты. – Я понял вас, капитан, – вновь обращение не по званию. – Буду действовать строго по уставу. Виноват. – Нет, Ибики, уже поздно. Я передам дело Ямато. Он как раз живёт в их доме. Ему удобнее будет снимать показания и вообще... В данной ситуации он лучше подойдёт на роль следователя по этому делу. – Командир, я же все понял! Нет нужды передавать дело другим! – Есть. Разве, если бы её не было, я бы отстранил тебя? Всё, что ни происходит – к лучшему. – Я чувствую, что должен довести начатое до конца. Прошу! – Довольно. Это мой приказ, товарищ офицер. Я сейчас наберу Ямато. – Вы хотите загубить мальчишку? Он же не станет внюхиваться и разбираться. Да если ему сказать, что мать его насиловала – он поверит! Ямато не годится для этого дела. Я же чую, что там что-то не то. Вам не понять. – Ох, как же ты неправ, как неправ. – Я не отдам дело. – Ты к нему больше не относишься. Точка. Можешь быть свободен. Можешь даже домой пойти. Ты не должен был сегодня дежурить. – Я не отступлю. – Поздно, уже поздно, Ибики. Иди к себе. Разговор был бесповоротно окончен, потому что Хирузен показательно развернул перед собой папку и уткнулся в неё взглядом. Оба понимали, что это фарс, но не говорили ни слова. У каждого есть роль, которую необходимо соблюдать. Подчинённый должен держаться на несколько шагов дальше от начальника. Кто прав, а кто нет, выяснить сейчас трудно, но станет ли это очевидно позже? Вопрос разрешится только временем. Обшарпанный кабинет содержал в себе несчетное множество тайн. Рассказ Саске должен был стать очередным откровением, которое канет в выбеленных стенах больницы и ушах молодого врача. Который, к слову, совершенно не нравился младшему Учихе, но деваться ему было некуда. Подросток видел свое отражение в круглых очках доктора, когда тот поднимал голову, чтобы оторваться от медицинского бланка и послушать более чем занимательную историю очередного изнасилования. Чаще всего перед Якуши Кабуто сидели девушки, немного реже женщины постарше и почти никогда – парни. Их истории он слушал с особым интересом. Научным, само собой. Все в жизни он сводил к интересному науке и безразличному ей. Изнасилование отцом – типичная история, но так редко рассказываемая с огоньком в глазах. Обычно он вытягивает слова из жертв или слушает невнятное бурчание, однако вот перед ним сидит совершенно другой рассказчик. Описывает все в красках, не стесняясь. То ли характер такой, то ли он просто врет. А зачем? Якуши слушал в пол уха – ему не совсем были интересны подробности, больше – реакция. Он и не думал, что раннее утро начнётся так забавно. – Скажи, Саске-кун, как ты себя чувствуешь сейчас? – Ну, нормально... Ну, я бы сказал отвратительно, конечно. Но это не главное, сейчас главное сделать все возможное, чтобы отца арестовали, потому что он ведь неправильно поступил. – Неправильно? Я бы сказал премерзко. Такой себе у тебя отец. Но ведь главное то, как себя чувствуешь ты. Возможно, тебе нужна психологическая помощь. – Не нужна. Я... У меня есть брат, он мне поможет и защитит. Давайте скорее все сделаем. – Знаешь, процедура ведь будет не из приятных. Ты настроился на неё? – Мне все равно, я готов. – Очень редко можно встретить подростка, который только после полугода изнасилования решил поступать так решительно. Ты либо молодец, либо лжец. – Что? Я не вру! С чего бы мне врать?! Почему никто не верит мне? Вы что моего отца защищаете? Думаете, он лучше? Ничего подобного! – Ни в коем случае, – врач говорил с раздражающим спокойствием. – Просто хотелось бы знать все. Но это не моё дело, так? – Именно. Я все сказал, а ваше дело кровь из пальца взять. – Кровь из пальца? – Кабуто глумливо изогнул бровь. – А может, обойдёмся и ты просто пописаешь в баночку? – Да что хотите сделаю, лишь бы... Неважно. Куда писать? – Хах, – короткий смешок, который в очередной раз подстегнул ярость Учихи. – Раздевайся, Саске-кун, и становись на кушетку в коленно-локтевой позе. Парень уже почти зажёгся словно пропитанный маслом фитиль и хотел было сказать, что не станет, но, кажется, это действительно было необходимо для сдачи биологического материала. Он сцепил зубы и молча последовал указанию. Пусть несколько минут экзекуции воздадутся освобождением Итачи, пусть только брата выпустят. Ради этого он готов был перетерпеть скрип латексных перчаток и их прикосновение к телу. Он даже не пикнул, когда рука врача тронула там, где трогал его только один человек. Саске терпел ради Итачи. Да, он чувствовал, что его воротит и крутит, что он не хочет раздеваться и показываться нагишом перед Якуши Кабуто и, уж тем более, не желает видеть свое отражение в стёклах его очков, поэтому он старался не смотреть в глаза врача. Ужасно, но его обглядели с головы до ног. И все же он терпел ради старшего брата. Ужасно, но к нему прикасались везде. И все же он терпел ради старшего брата. Ужасно, но его сфотографировали без одежды. И все же он терпел ради старшего брата. Ужасно, но его жизнь не станет прежней. И все же... И все же он терпел ради старшего брата. Когда твоя жизнь крутится вокруг одного человека, когда ты дышишь им и одурманен им же – тебе плевать, какие жертвы ты принесёшь ради него. Саске был искусно привязан братом. Он не мог вообразить, что значит быть одному, что значит жить своим умом и поступать так, как нужно ему самому. За него все давно решали и он привык. И он считал, что так и нужно. Саске не знал, что может быть как-то иначе. – Осмотр закончен, можешь одеваться. Если нужно – прими душ, он в соседней комнате. Младший Учиха почти что бежал туда, только бы скорее избавиться от следов своего отвратительного поступка. Как же яростно он мылся, будто год не принимал душ. Хотелось бы сказать, что мальчику становилось легче, но нет. Он был все так же потерян, так же надломлен и истощен, но старался держаться одной мыслью – он делает все правильно. А после его отпустили домой. В то место, где он бы хотел не появляться. Однако пойти туда все же пришлось. Шаги давались легко, не смотря на тяжесть на сердце. Сколько он уже пережил и сколько ещё предстоит пережить. Саске пытался не сомневаться, но мысли атаковали голову с завидной частотой. Ему ещё только предстояло столкнуться с самым сложным – посмотреть в глаза родителям и не сказать ни слова. В конце концов, они должны понимать, что были неправы. Учиха думал, что застанет Микото и Фугаку дома. Думал, что придётся оправдываться и придумывать отмазку, где он был. Не знал, что ему не предстоит прикидываться ничего не знающим мальчиком и хлопать глазами, когда к ним наконец-то придёт офицер, чтобы задержать отца. Саске уже подходил к дому, когда дверь подъезда открылась и вышли трое, точнее, четверо – за ними ещё выбежала женщина. Троих людей Саске знал – его мать, отец со сцепленными за спиной руками и сосед из квартиры сверху – его звали Ямато. Сегодня он был в полицейской форме, но Учиха-младший не знал, что он работает в полиции. Возле него шёл ещё один мужчина в форме, который не был знаком Саске. Подросток застыл на месте. Ранним-ранним утром перед ним развернулась потрясающая своим ужасом картина. Полицейские вели к машине его отца, а за ними бежала мать, босая и одетая только в ночнушку. – Пожалуйста, прошу, не надо, – кричала Микото и бросалась к рукам полицейских. Те были непреклонны. Приказ задержать значил для них только одно – задержать. – Это ошибка, ошибка! Ничего подобного не могло произойти в нашей семье! Что же вы делаете? Прошу, прошу! Женщина бегала из стороны в сторону, подбегала то к одному полицейскому, то к другому. Однако никто не слушал её и продолжал вести подозреваемого к машине. Приказ был приказом. Даже если человек невиновен, решать это предстояло уже не им, а суду. – Да люди вы или нет? Неужели вы не слышите? Кто-то оболгал его. Мой муж добропорядочный человек! Ямато, вы ведь наш сосед, вы, хотя бы вы должны знать, что мой муж никогда никого не обижал, да как же он мог нашего сына... Сами подумайте! – Уважаемая, – обратился второй офицер, – обвинение поступило именно от вашего сына. Я бы вам посоветовал внимательно присмотреться к своему муженьку. Именно такие безобидные и оказываются маньяками. Микото пораженно замолчала. Сам Фугаку не проронил ни слова. Кажется, он был глубоко ошеломлен обвинением. Соседи выходили из подъезда – уже было время идти на работу – и с интересом наблюдали за происходящим. Никто не знал, по какому поводу приехала полиция и чем провинилось семейство Учих. Стыдно, стыдно. Все с особым любопытством смотрели на Микото, которой, будто был не по чем холодный асфальт. – Да как же так... Как же... Саске он же... Не может быть. Фугаку, что происходит, что, прошу, объясни? Почему они это говорят? – удивительно, почему она ещё не рыдала. – Разберёмся, во всем разберёмся. Иди домой. Этот зверь... Не смей пускать Итачи в дом, – сказал глава семьи, прежде чем его усадили в машину. – Итачи? Причем здесь Итачи? Он же уехал по учебе... Фугаку! Дверь машины захлопнулась. Зарычал мотор, и машина уехала, оставляя женщину одну. Случайные соседи расходились, изредка оглядываясь, чтобы посмотреть на Микото. Пустой двор, холодный асфальт, ветер – теперь это все чувствовалось на коже. Машина исчезла за поворотом, а женщина бесцельно смотрела вокруг. Вдруг ее глаза зацепились за сына, который все это время стоял в стороне. – Саске… Саске! – она бросилась к нему, словно хваталась за спасительный трос. – Что происходит, Саске? Папа… Его увезли. Ты, хотя бы, ты скажи мне что-нибудь! Твердый стержень сломался и Микото осела вниз. Колени коснулись грязной дороги, белоснежная ночная рубашка окрасилась в черный. Руки вцепились в куртку сына, и она заплакала. Больше не выдержала – не смогла. – За что, Саске? За что? – вопрошала она. Младший сын стоял как вкопанный и не смел шевельнуться. Грудь сжимало. Он ничего не мог сказать матери. В следственном изоляторе объявили подъем, но никто из потенциальных уголовников не спешил встать с койки, потому что не их дело лезть в чужие семейные разборки. Все делали вид, что спят, пока отец, не жалея, бил своего ребенка.