Вынужденно импликативно

До ближайшего районного центра — двадцать минут езды. Серпантин плотно обхватывает гору удушающими объятиями, и кажется, что машина стоит на месте — лишь спаянные швы на отбойниках, как зарубки, мельтешат перед глазами. С другой стороны — белые спанбондовые бока парников и теплиц, в них — зеленеющие растения, едва-едва сформировавшие завязи, и если так пойдёт дальше — год выйдет как никогда урожайным. Что-то из этого конечно же продастся на ярмарке на Золотой неделе: пусть Кинко не такой уж большой посёлок, но даже он оживал во время праздников, вспыхивал праздничными огнями, фейерверками, какофонией голосов и смеха. В Кинко было уютно. Он не был таким шумным, как Токио, не был таким пёстрым и неусыпным, как Йокогама. Маленький посёлок на побережье Кюсю, примыкающий к Каное — насколько надо быть ироничным, чтобы выбрать именно это место. Впрочем, когда Анго говорит, что здесь Ацуши окажется в безопасности, что сможет начать жизнь заново и оставить прошлое вместе с выполненной миссией позади, — Ацуши соглашается. Потому что вспоминать особо нечего. (Потому что вспоминать особо и не хочется). Каждую неделю Анго приезжает, чтобы забрать его из этого захолустья и вывезти в город. Этого особо и не требуется, потому что здесь есть и местный комбини, и отдел полиции — по вторникам Ацуши заносит в контору вагаси или моти, чтобы немного скрасить полицейским скучные часы на рабочем месте. Быть может, эта привычка повелась с тех пор, как он работал в Детективном Агентстве: сколько раз он бегал по заказу Рампо-сана в магазин за сладостями? — а может, что это просто искажённая сублимация. В любом случае, преодолевать путь от Йокогамы до Кинко кажется абсурдной затеей: тратить минимум пятнадцать с половиной часов на машине лишь ради того, чтобы встретиться, — того не стоит. Но Анго упорно приезжает, и вырывает его отсюда, и увозит в город. Чтобы потом молчать. — Что-то случилось? Ацуши поднимает глаза: в зеркале заднего вида он ловит напряжённый, уставший взгляд Анго — в нем сквозит невысказанная скорбь и всполохами тлеющая, сгнивающая боль. И взгляд этот отчего-то вызывает глухое щекочущее раздражение. Ацуши отворачивается обратно к окну. Они никогда не говорят о случившемся: Анго — вероятно, потому что считает, что так было нужно, Ацуши — потому что не хочет. Ведь хватило и того, что он предал их — тех, кого поклялся защищать, тех, кто стали ему опорой и надеждой. Семьей. И ещё он допустил ошибку — жесточайшую ошибку, на какую только был способен. Разве не это делает его не только предателем, но и трусом?.. — Ацуши, — вновь подаёт голос Анго, и Ацуши думает, что нужно всё это прекратить: Нацумэ-сенсей отправил его сюда, в Кинко, потому что он больше не нужен. Это означает «списан со счетов». Это означает «тебе больше некуда возвращаться». И, вероятно, за то, что он предал не только других, но и себя, — это заслуженно. — Ац… — Анго-сан, — Ацуши вновь перехватывает его взгляд и сжимает в ладони телефон, — не приезжай больше.

***

Мобильный-«раскладушка» с пустой телефонной книгой и несколькими пропущенными от Анго. Голые стены съёмного дома на отшибе посёлка. Пачки сигарет из местного комбини вполне хватит на месяц. Прошедший год в Кинко оставляет в сознании равнодушную пустоту, мозоли на руках и совершенную физическую усталость: в поселении кипит жизнь, нужно успеть посадить и снять урожай, нужно скосить осоку и аржанец, пока он не заполонил поля, затеряв в своих зарослях взрастающие побеги, успеть выйти в море с Табито-саном*, пока не началась буря — Золотая неделя была не за горами, и полным ходом шла подготовка к весеннему фестивалю. Анго продолжал приезжать. Не так, как раньше — каждую неделю, не чтобы вывезти в город, не чтобы молчать; нет, Анго теперь появлялся раз в месяц, обязательно второго числа, бросал машину за углом дома — и оставался на пару дней: комнат было много, и Ацуши стелил ему футон на втором этаже, чтобы поутру не разбудить: работа начиналась с восходом солнца, когда море едва заходилось алой зыбью зари, когда Ацуши ещё не хотел думать, а потом, поглощённый кипящей суетливой работой, — не мог. Не покладая рук — до самого заката. Здесь всегда находилось дело под стать. Здесь непозволительно было думать о чем-то ином. Здесь не нужно было думать и вспоминать — и от этого становилось значительно легче. В те дни, когда Анго оставался, он приходил наблюдать. Быть может, это было его личное желание. Быть может, так ему сказал Нацумэ-сенсей — но в те дни, что он проводил здесь, Ацуши упорно избегал разговоров о миссии, о легенде, и даже если в глотке скреблись слова, он их сглатывал, и улыбался, и говорил, что всё хорошо — всё правда налаживалось. Анго тряс головой: наверное, он тоже хотел что-то сказать, но боялся бередить раны — свои или чужие, было уже не так важно. Лишь однажды, когда вновь собирался уезжать, как-то между делом бросил: «У него всё хорошо». Наверное, надо было сказать «у них». Ацуши не захотел его поправлять.

***

Перебирать свои скромные пожитки спустя полтора года — так себе идея, и Ацуши откровенно не знает, зачем это делает: среди нескольких пропылённых вещей, в спешке захваченных из комнаты общежития, завалялись несколько фотографий, уже протёршихся, местами обожжённых. Ни одна попытка их сжечь не закончилась удачно — не хватило духу, чтобы избавиться от собственного прошлого, от образов людей, которые стали ему дороги, от… Ацуши кусает губы: он столько раз смотрел на эти фотографии, столько раз вглядывался в них — до рези в глазах, пока все мелочи, все образы, все чувства переставали иметь какой-либо смысл. Теперь они не вызывали в нём ровным счётом ничего — лишь лёгкую прогорклую печаль, прахом сожалений оседающих на языке, ведь, быть может, будь он действительно выходцем из детдома, не знающий прошлого и не грезящий о будущем, история могла бы сложиться иначе, и не было бы потерь, не было расставаний. Не было безмолвного исчезновения, словно никакого Накаджимы Ацуши никогда и не существовало. Уже не приходилось сомневаться, что Министерство уничтожило все данные о нём — рисковать не только смертью ценного агента, но и подрывом репутации они бы не стали. Наверное, на первых порах его даже искали. Просил ли об этом Куникида-сан, или Фукузава-сан, или Рампо-сан сам решился воспользоваться своей дедукцией ради этой бессмысленной затеи — Ацуши не знал, но был уверен: они пытались. Это было понятно и по некогда обронённым Анго словам: Ацуши предпочитает не вспоминать об этом, но если бы не отчаяние, если бы не вина перед Агентством — он бы сорвался, он бы обязательно сорвался и вернулся… Только, вероятно, это никому уже не нужно. Ацуши убирает фотографии на дно сумки, под папки с уже прожитой легендой, под ворох старых вещей, пропахших пылью и воспоминаниями о Йокогаме — хоронит в одной бесформенной куче своё очередное прошлое. Он поднимается с пола, чтобы отнести сумку в коридор. …и замирает. Отколупавшийся оранжевый лак, смазанные чёрные пятна, крошки ржавчины по внутренней стороне. Заколка. Такая… мелочь. Безделушка. Бессмыслица. Но от таких мелочей становится трудно дышать, и Ацуши чувствует, как ледяной колкий ком встаёт в глотке: его хочется выскрести — выдрать из жил и нервов. Руки дрожат, когда Ацуши всё же поднимает заколку. Воспоминания обжигают, как нагретый металл: он помнит, как чужие пальцы с нежной осторожностью путались в волосах, пытаясь закрепить заколку; помнит, как тёплые губы касались у уха, едва задевая прядь; помнит, с каким сытым довольством на него смотрели, когда он сам, по привычке, каждое утро закалывал её обратно. Мелочи. Слишком личное. Слишком болезненное. «Я рад, что ты её носишь». Ацуши не знает, что им движет, когда он хватается за телефон: там — непрочитанное сообщение, вчерашнее, то, которое он решил игнорировать, с незнакомого номера — но его и не нужно знать, Ацуши и так помнит все цифры наизусть. Мелочи. Помнить наизусть его номер. Помнить ласковые пальцы, едва касающиеся щеки, задерживающиеся на миг — оглаживающие губы. Помнить слова, сказанные срывающимся полушёпотом, и робкие касания подрагивающих рук. Стараться забыть о нем в первую очередь — и знать, что он не оставил попыток найти, потому что сообщение — с неизвестного номера на неизвестный номер — не должно так звучать. «Пожалуйста, возвращайся».