Вынужденно импликативно

Его волосы – непокорное пламя, и поцелуи обжигают кожу, заставляя на грани безумия шептать имя как мантру. Ацуши в слепом отчаянии сжимает чужие плечи – до боли в пальцах – и подставляется под укусы: горячительный яд растекается в венах вместе с опаляющей страстью, и колени предательски подкашиваются – сил почти не остаётся, чтобы твёрдо держаться на ногах. Дверь под напором бьётся о стену, и они вваливаются, полупьяные, в комнату, едва не распластавшись на полу. Нетерпение плещется через край – в груди штормит, как вскипающее море, грозящее поглотить берега – и тогда не останется ни шанса на спасение. Но, им, наверное, и не нужно, потому что захлёбываться друг в друге, как в солёной горечи, куда приятнее, чем остановиться, ничего не успев начать, и выпустить из объятий. Особенно сейчас, когда грудь затапливает растопленным воском и сердце норовит проломить рёбра. Мичизо жмётся губами ему в шею, там, где пульс, дышит жарко и загнанно, и Ацуши сжимает коленями его бёдра: ближе, боже, как же хочется ещё ближе, втереться, влиться в его кожу своей, примкнуть так тесно, чтобы потеряться в ощущении, где заканчивается один и начинается другой. Ладони жадно сминают зад: джинсы натягиваются, до боли впиваясь в плоть – Ацуши хрипит от контраста ощущений и вылизывает подставленный жаркий рот, вылизывает ненасытно и грубо, срывая раз за разом сиплое дыхание Мичизо. У него трепещут ресницы, бросая ржавые блики на раскрасневшиеся щёки. И ещё от него пахнет металлом – чистым металлом, прохладно-солёным и опасным. Мичизо не кусает – жалит, крадёт поцелуями раз за разом хрипящие вздохи – и улыбается, словно только что сорвал куш. У него в глазах – таких же оплавленно-металлических – горит страстью багряное золото. И Ацуши вспыхивает под этим напором изнутри, окончательно теряя голову в ощущениях. В комнате душно – ни глотка кислорода, но это к лучшему, потому что сквозняк не охлаждает кожу от пьянящих прикосновений: голова кружится сильнее, чем от джина или коньяка, и Ацуши задыхается от прикосновений больше, чем от недостатка свежего воздуха. Мичизо не торопится – смотрит пристально, словно силится совладать со своими желаниями, и голодно, распаляя взглядом у Ацуши под кожей невыносимый опасный жар: сердце замирает, готовое расплавиться на молекулы, и горло сводит спазмом, когда на языке оседают невысказанные слова. Кожа горит, до сих пор не высвобожденная от одежды – Ацуши тянется дрожащими пальцами к пуговицам на рубашке, но Мичизо перехватывает ладони быстрее, чем он успевает коснуться раздражающей ткани. У Ацуши не хватает времени даже раскрыть рта, чтобы задать хоть какой-нибудь вопрос – хотя, наверное, он не смог бы, потому что в голове ничего, кроме ржавого тумана, – и Мичизо вжимается губами в его, ловя прерывистый вздох, и толкается языком в рот: стон распирает грудь почти что болезненно, но тонет в нетерпеливом хрипе – и Ацуши стискивает футболку Мизичо на груди, притягивая к себе. Они даже не целуются – поглощают друг друга, уничтожают в пламени неловких, но жадных, ненасытных касаний, и была бы возможность – они проникли бы друг другу внутрь, прорастая языками пламени, огненными цветами, расцветая не под сердцем, но вспышками искр – в крови, питаясь своими нетерпением и оглушающей страстью. Дрожь проходит электрическим зарядом по позвоночнику, когда Мичизо оглаживает ладонями рёбра, почти раздирая рубашку – она трещит под напором, и Ацуши, извернувшись, стягивает её через голову, сорвав только первую пуговицу. Духота липнет к коже противной плёнкой, стекает между лопаток прохладными щекотливыми каплями – шершавые ладони Мизичо растирают испарину по спине, и Ацуши опускает веки, покорно подставляясь под грубые, почти жёсткие касания: в этом нет никакого подчинения, только желание взять своё сполна, ощутить цельнее – лишь бы только Мичизо не смел прекращать, не останавливался, не прерывал жалящих поцелуев и касаний, заставляющих внутри всё кипеть от нетерпения. Свалявшийся ворс ковра щекочет пятки: Ацуши переминается с ноги на ногу; натянутая на паху ширинка почти болезненно трётся о кожу – но в этот раз желание быстрее выпутаться из одежды, чтобы расплавиться в чужих прикосновениях, притупляется под напористыми рваными укусами, которые Мичизо рассыпает по его плечам. Они застывают посреди комнаты, задыхающиеся между поцелуями, и цепляются друг за друга в пьяном безумии, готовые не утонуть, но утопить и утопиться в жгучей необузданной страсти – Мичизо порывисто вылизывает языком под подбородком, и Ацуши закатывает глаза, не способный даже сглотнуть: дёрнувшийся кадык трепещет под чужим напором, и кажется, что нервы, и без того оголённые, начинает искрить. Они путаются в ногах, пытаясь добраться до кровати, и неловко валятся сверху на скомканное одеяло, не в силах оторваться друг от друга. Ацуши снова тянется к пуговице на джинсах – Мичизо снова перехватывает его запястья, но в этот раз – чтобы самому рвануть молнию на ширинке и почти выдрать с корнем не поддающуюся дрожащим пальцам пуговицу; смех от неловкости распирает грудь, снимая пьянящее напряжение и остужая распоясавшийся пожар – но лишь на миг, пока Мичизо не мажет губами по скуле, не переставая шало улыбаться, – и Ацуши тянется за тем же, неуклюже проезжаясь влажным ртом по чужому, исступлённо прихватывает губами подбородок, а потом – вскидывает бёдра, когда цепкие пальцы почти до боли сжимают и надавливают на грани выпирающих косточек. Боль не трезвит – набатом колотится в висках, оглушая и заставляя окончательно дуреть, теряться в ощущениях, и сквозь ржавый туман, застилающий взгляд, Ацуши видит, как трепещут рыжие ресницы Мичизо – и как багряное золото в его глазах превращается в зарево пожарища, не опаляя – сжигая почти дотла. В его руках ничего не стоит превратиться не в угли – в пепел, но пожар выжигает внутри все страхи и все сомнения, когда Мичизо наконец стягивает с себя футболку – и вжимается разгорячённой кожей в кожу, обволакивая своим пламенем полностью: в голове взрываются не искры – багровый салют, и Ацуши выгибается навстречу с сиплым вздохом, сжимая между коленей чужие бёдра. Напряжение передаётся подкожно, нетерпение накаляется в венах, невыносимое желание распирает грудь огненным песчаным вихрем: хватит не секунды – мига, чтобы задохнуться, если ничего не предпринять; но они не двигаются, лишь вжимаются друг в друга, не могущие сделать ни движения: ресницы Мичизо дрожат, и Ацуши сцеловывает с его век багряные блики, чтобы потом – прижаться почти нежно к губам и покачнуться, вжимаясь пахом между бёдер. Мизичо над ним вздрагивает – и тянет на себя, не вжимаясь – втираясь, примыкая так плотно, что между болью, выбивающей в висках такт вместе с пульсом, и выжигающим сознание наслаждением не остаётся никакой разницы – только спокойная тишина, огарками осыпающаяся во вконец захмелевшем разуме. Им хватает лишь одного взгляда – полувзгляда, – чтобы понять немую просьбу: одновременно стягивают мешающие джинсы, путаясь пальцами, сплетая их, расцепляя – секунды от этого нетерпения и неосторожности растягиваются, кажется, в минуты, но как только у них получается, как только спёртый воздух наконец щекотливо касается их обоих между ног – Ацуши притискивается ближе и скользит оголёнными пятками по бокам, собирая ступнями капли пота, размазывая испарину, чтобы затем – скрестить щиколотки за спиной, прижимаясь так плотно, что у Мичизо не остаётся ни шанса: он наваливается сверху, сгребая тонкое поджарое тело в объятия, и осыпает трепещущие угловатые плечи колючими поцелуями. Ацуши под ним не дрожит, но его грудь вздрагивает то ли от всхлипов, то ли от тихих хрипловатых смешков: весь он, томящийся в этом жаре, окончательно теряет голову, теряет ориентир – не хватает даже сил, чтобы слепо ухватиться пальцами за чужие лопатки, но хватает – чтобы подставить рот под опаляющие укусы, поцелуи, касания, чтобы вскрикнуть, когда крепкая мозолистая ладонь накрывает пах – и стискивает не больно, но крепко, выбивая из груди сиплый вскрик. Ресницы слипаются от капель – пота или слёз? – и Ацуши силится сморгнуть, но горячие губы Мичизо касаются раскрасневшихся век, скользят непрерывно по скулам, очерчивая тонкие линии, а потом – снова осторожно прихватывают кадык и замирают, не позволяя сделать даже судорожного вздоха. Удушье наваливается на грудь – как тигр ставит тяжеловесную лапу, – отчего Ацуши давится собственным вдохом и в спасительной мольбе прижимается раскрытым ртом к лоснящейся от пота коже ниже ключицы: грудь ходит ходуном, но внутри – лишь трещащее серым шумом ничто и осыпающиеся крошевом рёбра, сдавшиеся под натиском неумолимого пожара. Скомканное под поясницей одеяло не остужает кожу ни на градус, только неприятно натирает, сбивается под ягодицами – Ацуши раздражённо шипит, цепляясь пальцами за плечи Мичизо, и приподнимается – бёдра трутся друг о друга, и срывающееся дыхание сливается в унисон на грани хрипящих стонов. В паху жарко и тяжело, но ещё жарче – от стиснутых на нём пальцев, от рваного безумного ритма, от трения – почти мучительного… – Хорошо, – взрывается в голове голос Мичизо, хрипящий тембр заставляет задохнуться, и Ацуши ничего не может, кроме как сорвавшимся шёпотом произнести: – Заткнись. И не останавливайся. Мичизо, слава богу, не останавливается, но из-под слипшихся ресниц Ацуши видит, как на его распухших от поцелуев губах растягивается насмешливая улыбка – и он поспешно стирает её ртом, накрывая ладонью замершие на паху пальцы. Они оба теряются в темпе, не могущие подстроиться друг под друга, только пьяно трутся, лихорадочно выцеловывая губы, больше не срывают вдохов – дышат друг другу в рот, задыхаются, захлёбываются – тонут окончательно, пока кипящее море взаправду не затапливает берега – накрывает их с головой, заставляя просипеть имена – и окончательно замереть, потерявшись в оглушающей пустоте. Мичизо обессиленно и удовлетворённо валится сверху – всё такой же горячий и даже, кажется, не думающий убирать руку между ног; но Ацуши – не в силах свести колени, полностью беззащитно-открытый под ним, – лишь вжимается губами в его пламенные волосы и усмехается. Кто бы знал, что в план, продуманный самим Нацумэ-доно, никто даже не догадается вставить пункт форс-мажорных обстоятельств. Предательство, например. Или влюблённость. Или чёртов вариант, где люди, ни при каких обстоятельствах которым не просто не следовало – было строго запрещено встречаться, в итоге не просто встретятся, но пойдут путём, который их приведёт – как иронично – к откровенным интимным отношениям, которые, вроде как, тоже по правилам запрещены. Но что сделано – то сделано. В конце концов, этого хотел не только Мичизо – Ацуши сам устал вечно следовать правилам, устал, что всё должно идти по определённому сценарию: у них ведь нет права выбора, у них – задание, распланированное пошагово, поминутно, без возможности отступления. И всё-таки… Губы Мичизо, прижимающиеся к его, оказываются весомым поводом, чтобы нарушить ещё одно правило.