le diable et ses cornes

Чонгук со скоростью пули залетает в раздевалку, быстро запихивает вещи в рюкзак и стремительно направляется к выходу, сталкиваясь там с удивленным Техеном. Он уже готовит едкие фразочки и взгляд колкий, но спотыкается о чужое любопытство в глазах. И мягкость. Тот медленно отходит в сторону, словно Чонгук – дикий зверь, и пропускает. Чонгук от растерянности кивает, покрепче сжимая в пальцах лямку рюкзака, и убегает в сторону туалета. Он не может. Он не может. Его не хватает на обычные прикосновения, как он будет переодеваться со всеми? Чонгук совсем про это забыл. Ему горько, внутри клокочет обида, пока он со злостью натягивает на себя джинсы, больно ударяясь коленом о холодный бок унитаза. Идиот. С чего он вдруг решил, что готов? Громко хлопает дверца кабинки, отчего-то неприятно свет щиплет глаза. Чонгук с силой проводит по лицу и подходит к зеркалу. Свежая футболка отвратительно липнет к взмокшей спине. Он выворачивает кран – сейчас ему надо остыть – и подставляет под воду ладони. Из крана льется кипяток. Чонгук с шипением отскакивает, сжимая руки в кулаки. С поблескивающими глазами он поскорее убирается из туалета. Вода продолжает литься. Сейчас ему кажется, что он никогда с этим не справится.

***

На выходе из студии он опять сталкивается с Техеном. И, когда уже по привычной схеме хочет проскользнуть мимо, тот его окликивает. - Подожди, Чонгук! – Техен приближается, застывая от него в почтительно метре. – Мы с ребятами обычно после тренировки ходим посидеть в ближайшее кафе. Не пойдешь с нами? У Чонгука внутри все непривычно сжимает, обожженные ладони колет, и ему хочется сбежать. Он поворачивается в пол-оборота, готовый в любой момент сорваться отсюда, и пытается понять, что ему сказали. - Час назад ты меня грязью поливал за милую душу, а сейчас предлагаешь уютные посиделки? – Чонгук усмехается, на ресницах холод застывает с отчаянием. – Прости, я так не могу. Уходя, он аккуратно прикрывает дверь и спешно заматывает слишком тонкий шарф. Промозгло. Чонгук устал. За дверью теплой студии остался Техен, отчего-то не расстраивающийся. Его губы трогает мягкая улыбка, он невидяще смотрит на стену, где еще пять минут назад стоял Чонгук. Внезапно он понимает, что больше не злится.

***

В первый раз, когда Чонгук все же соглашается на их традиционные застолья (а иначе их не назовешь, учитывая, сколько еды каждый раз они заказывают) в кафе поблизости, он почти сразу жалеет об этом. В кафе людно, шумно, у них дальний столик, а Чонгук зажат между Техеном и Юнги. И если первый вселяет в него непреодолимый ужас каждый раз, когда соприкасается с ним коленом или шутливо ерошит волосы, то второй – суеверный страх. Юнги ничего такого не делает, но для невесть чего вообразившего Чонгука он излучает опасность. Юнги говорит мало, его не трогает, он выглядит максимально рассудительно и адекватно, но… И Чонгук вдруг понимает, что ничего не подозревающий Юнги здесь не причем. Просто у него начинается истерика. И, кажется, паническая атака. И это пугает еще больше. Он мелко выдыхает и пытается сосредоточиться на мясе, которое ему заботливо подкладывает Джин – спустя пару совместных тренировок он оттаял, и теперь видел в Чонгуке не больше, чем ребенка, нуждающегося в постоянной опеке. Чонгук, конечно, продолжал зло стрелять глазами, но тот это упрямо игнорировал, уже не чувствуя в младшем никакой опасности. Он крупно вздрагивает, когда в его тарелку неожиданно залезают чужие палочки. - Джин, ты совсем о нас не заботишься, все мясо Чонгуку скормил, предатель, - Чимин пытается звучать обиженно, но с набитым ртом это не очень выходит, поэтому он, театрально вздохнув, запихивает в себя кусок чужого мяса и трагично жует. - Потому что он маленький и несчастный, - шутливо отрезает Джин, - а ты тут на его тарелки нашествия устраиваешь. Все это выглядит максимально естественно и для них привычно, никто даже внимание не обращает на случившееся, а Чонгук, прикрыв глаза, пытается заставить себя вновь шевелиться. Сейчас он действительно чувствует себя маленьким и несчастным, и последнее, чего ему хочется - находиться здесь. Он сталкивается своими оленьими глазами с Намджуном, а тот смотрит пристально, но не удивленно, взгляд не отводит. И, когда Чонгук уже готов взорваться, кивает зачем-то, и возвращается к еде. Чонгук молчит все время, но знает, что если и решится сказать что-либо, голос будет предательски дрожать. В районе горла собирается неприятный комок, щеки и лоб горят. Он сильнее сжимает в руках палочки, пытаясь остановить дрожь. Техен же, ещё более возбужденный, чем обычно, шумит, постоянно ерзает и без остановки болтает. Его почему-то распирает от счастья, что Чонгук вообще согласился. Он не замечает его напряжённой позы и затравленного взгляда, не видит, как настороженно тот следит за его руками каждый раз, когда они находятся в опасной близости от него. За столом громко смеются, с наслаждением смакуют еду и совершенно точно чувствуют себя в своей тарелке, чего не скажешь о Чонгуке. Сейчас он предпочёл бы находиться где угодно, один в тренировочном зале, на улице, где уже который час льёт дождь, но не здесь, не в этом уютно-теплом кафе. Звуки в голове мешаются, и Чонгук не может разобрать ни слова, от чуть сладкого запаха жареного мяса и белого риса начинает подташнивать. Когда его в очередной раз хватают за плечо, он резко вскакивает. - Я... в туалет, - выпаливает Чонгук и, хватая куртку, ожесточенно выбирается из-за стола. С него хватит. Чонгук чувствует себя гитарой в руках неумехи - кто-то с силой выкрутил колки так, что струны сейчас лопнут. Чонгук чувствует себя этой струной, готовой взорваться от напряжения. Ему кажется, он сейчас расплачется. Под изумленными взглядами он, зажимая ладонью рот, выбегает на улицу.