A Trail Of Destruction / Пути распада

Первое, что заметила Эмма, войдя в полицейский участок, был свет: помещение было залито странным голубым свечением, стены сверкали серебром. Свет проникал через окна, и блондинка прищурилась, прикрывая глаза рукой, чтобы дать им привыкнуть. Второе, что она увидела, когда глаза приспособились к освещению — вся мебель пропала. Внезапно из камеры, находящейся в дальнем углу офиса, раздался стон, и Эмма, нервно оттянув вниз рукава куртки, обнаружила, что неосознанно подходит к ней. Дверь была открыта, а на полу, свернувшись в позе эмбриона лежал человек. Эмма втянула в грудь воздух и вошла в камеру, протягивая руку к мужчине, который был похож на ребенка, уставшего от слез после истерики. В момент, когда ее пальцы прикоснулись к его спине, дверь камеры захлопнулась. Она резко развернулась, вздрогнув от серебристо-голубого свечения, которое стало еще ярче. Пустая комната давила на нее металлическим блеском. Эмма обхватила пальцами прутья решетки, отчаянно тряся их, молясь, чтобы дверь открылась. Она слышала, как мужчина позади нее встал на ноги, даже несмотря на оглушающий звук собственного сердцебиения бахающего в ее ушах. Сквозь яркий свет, она увидела силуэт человека, входящего в офис. Эмма прищурилась, пытаясь разглядеть хоть какие-нибудь черты, но свечение яростно било по ее глазам и все, что она могла видеть — это размытые очертания кого-то, кто остановился, не подходя ближе. Когда она попыталась закричать с просьбой о помощи, из ее груди вырвался только сдавленный стон. Из-за спины Эммы раздался щелчок. У нее перехватило дыхание, а в следующее мгновение она почувствовала, как что-то холодное прижалось к ее черепу. Она слышала тяжелое дыхание и уже чувствовала вес тела, медленно прижимающегося к ее спине. Когда ее прижали к железной решетке, металлические прутья вонзались в ее лоб и грудь и Эмма в отчаянии посмотрела в сторону входа в офис, чтобы понять, пришел ли вошедший человек для того, чтобы помочь ей. Видимо, нет. Мо схватил Эмму за волосы горячей липкой рукой и оттянул их в сторону, подставляя ее шею своему зловонному дыханию. Его тело все сильнее наваливалось на нее, вжимая ее грудь в прутья решетки. Из ее горла вырвался всхлип. — Пожалуйста, не надо. Это прозвучало жалко и она слышала, как Мо засмеялся над ней. Его потная ладонь обхватила ее шею, потянув на себя, и он задышал прямо ей в ухо. — Нет, — прошептала блондинка, ее голос дрогнул в момент, когда дуло пистолета прижалось к подбородку. — Пожалуйста. Фигура по другую сторону решетки стояла абсолютно спокойно. Наблюдая. Неподвижно. Эмма зажмурилась, крепче ухватившись за решетку. Она сглотнула. Прозвучал выстрел. * * * Она подскочила на кровати. Тонкая футболка пропиталась потом, который струйками стекал по ее телу. В комнате было темно. Яростно трясущиеся руки взметнулись вверх, хватаясь за шею, пытаясь нащупать синяки — кожа была влажной и достаточно горячей, чтобы сжечь ее, но без каких-либо повреждений. С содроганием выдохнув, Эмма потянулась к тумбочке и включила свет. На часах было 4.06 утра. Она не помнила, как уснула — ворвавшись в квартиру после бегства из особняка мэра, со слезами, все еще струившимися по щекам, она налила себе полный стакан виски и выпила его так быстро, что горло опалило словно огнем. То, что она вообще добралась до кровати, было настоящим чудом. Она провела обеими руками по влажным волосам, скрутив их в тугой, длинный хвост и убрав с шеи. Здесь нет воздуха. Она сползла с кровати, спустилась на колени, открыла окно и высунула голову наружу. Он отравлен. Я не могу дышать. В остальной части квартиры царила тишина. Очевидно, она не кричала. * * * Август покачал головой, глядя на мальчика, сидевшего напротив него. — Звучит совсем не очень хорошо, приятель. — Мы должны все исправить! — отчаянно произнес Генри, хлопнув ладонями по столу. — Они так хорошо общались! Они были счастливы. А теперь все разрушено и мы должны снова все вернуть! — Это не так просто, Генри, — вздохнул Август, потирая пальцами переносицу. Сегодня утром он проснулся от боли, пронзившей его ногу и, чем дольше это продолжалось, тем больше распространялось на все его тело. — То, что сделала твоя мама… Боже, это было действительно, действительно глупо. Уверен, у нее были добрые намерения и все такое, но единственное, чего она добилась — это убедила Эмму, что она была абсолютно права, никому не доверяя и не подпуская никого к себе на расстояние мили в последние двадцать восемь лет. Я даже не представляю, как она снова сможет оправиться после такого. — Ты думаешь, она может никогда не оправиться? — спросил Генри с печальным лицом. Август не мог заставить себя солгать ему. — Я не знаю, малыш. Возможно, нет. — Но они должны стать друзьями, — Генри покачал головой. — Ты сам так сказал. Это сделает их обеих счастливыми и тогда все наладится. И тогда… заклятие падет. Последние слова были наполнены таким разочарованием, что он откинулся на сиденье, слегка скатившись вниз, волосы упали ему на глаза. Август глубоко вздохнул. Он подозревал, что скорей всего всю оставшуюся жизнь будет сожалеть о том, что сейчас собирался сделать. — Генри, — позвал он, наклоняясь вперед. — Это все равно случится. — Что? Они станут друзьями? — И это, — кивнул Август, понижая голос, хотя закусочная была абсолютно пуста. — И все остальное. Повисла пауза. Генри тоже медленно склонился вперед, сузив глаза. — Проклятие? Август кивнул. — Ты мне веришь? — Мне не нужно тебе верить, — ответил Август и его губы сложились в слабую улыбку. — Потому что я знаю о нем. — Откуда? Голубые глаза Август покосились вниз, сигнализируя Генри заглянуть под стол. Мальчик бросился на сиденье, растянувшись на его мягких подушках и поворачивая голову вниз. В тот момент, когда Август поднял штанину своих джинсов, демонстрируя несколько сантиметров трескающегося, светящегося дерева, он услышал удар затылка Генри о нижнюю сторону стола. — Ты в порядке, — спросил он, когда мальчик вернулся в сидячее положение. Казалось, он даже не заметил, что ударился — его карие глаза светились от восторга. — Ты — Пиноккио! — прошептал он себе под нос, быстро оглядывая зал кафе. — Я был прав! Все это время я был прав! — Ты — умный парень, Генри. Не знаю, чему ты так удивляешься. Мальчик только усмехнулся в ответ. Это было правдой. Все это было правдой. А затем его лицо так же быстро омрачилось, как и засияло до этого. Если он был прав насчет проклятия, значит он был прав и насчет человека, который его наложил. — Моя мама. Август тут же подался вперед, вытянув руки. — Послушай, Генри. Ты когда-нибудь слышал выражение: «Не верь всему, что читаешь?» — Я думал там было про то, что не нужно верить всему, что слышишь. — Ну да. В общем, смысл тот же самый, — Август отмахнулся от него рукой. — В твоей книге может быть написано все про Злую Королеву и Белоснежку и это ужасное, злое проклятие, которое было наложено… но это не значит, что там изложена вся история. — Что ты имеешь в виду? — Твою маму, — просто ответил Август. — Ты знаешь ее лучше, чем кто-либо, так что скажи мне. Она злая? Я имею в виду, ну, правда, она — Злая Королева? Генри нахмурился, обдумывая его вопрос. Найти ответ было сложнее, чем он предполагал. — Я… думал, что это так, — ответил он после небольшой паузы. — Раньше она вела себя именно так. Но в последнее время… Я не знаю. Она перестала быть такой вредной и уже не такая сердитая. Она все больше стала напоминать мне себя такую, какой была, когда я был маленьким. — Хорошо. Но даже помимо этого — за последние год или два, когда все стало намного сложнее… была ли она действительно злой? Или просто вызывающей? Генри нахмурился. — Она убила Грэма. — Ты не можешь доказать этого, Генри. Мальчик бросил на него насмешливый взгляд, который так напомнил Августу Эмму, что он мог только рассмеяться в ответ. — Ладно, — пришлось ему согласиться. — Назовем это неизведанной зоной. Фишка вот в чем — возможно, Злая Королева не совсем реальна. Может быть, она — просто персонаж, разодетый и накрашеный так, чтобы олицетворять зло. За всем этим должна быть история. Та, которую человек, написавший книгу, скорей всего даже и не знал. Потому что, понимаешь, я всегда говорил, что люди злыми не рождаются — их такими делают. Что для меня означает, что можно повернуть этот процесс вспять. Генри озадаченно моргнул, но на его губах проскользнула тень улыбки. Все, что говорил Август только подтверждало ту мысль, за которую он цеплялся последние несколько недель. — Ты думаешь, что если она подружится с Эммой, то уже не будет такой злой. А если мы ослабим королеву, то и проклятие ослабнет. — Точно. — И это его разрушит? — Очень сомневаюсь, — признался Август. — Проклятие очень мощное, Генри. Более могущественное, чем я даже могу представить. Но все заклятия могут быть разрушены, и это означает, что его можно надломить. И я думаю, что сейчас это наш лучший шанс. — Каким образом? — Не забывай, что Эмма — та, которая должна разрушить его, приятель, — вздохнул Август. — И что мы имеем сейчас? Она сама сломлена. Мы не сможем даже заставить ее поверить нам, не говоря уж о том, чтобы что-то предпринять. Но если проклятие ослабнет — мы оба только что видели, что начнет происходить. Признаки Зачарованного Леса будут проявляться в Сторибруке все больше и больше и, рано или поздно, Эмма заметит их сама. И тогда она поверит нам, когда мы скажем, что она должна сделать. Генри кивнул, обдумывая его слова. — Сделаем Злую Королеву менее злой, — пробормотал он себе под нос. — Значит сделаем проклятие менее сильным. — Правильно мыслишь. — Но разве это вообще возможно сейчас? — спросил Генри, вздыхая. — После того, что случилось вчера вечером, Эмме возможно еще хуже, чем было до этого. Теперь она никогда не захочет подружиться с моей мамой. — Ага, возможно, — медленно сказал Август, вспоминая то утро, когда видел, как они вдвоем шли по Мэйн Стрит рука об руку. — Или окажется, что Эмма гораздо лучше умеет прощать, чем мы думаем. Генри фыркнул, качая головой. — Я бы не был в этом так уверен. — Может заключим пари? — усмехнулся Август. — У меня нет денег, Август, мне десять. — А кто говорил про деньги? Единственная ставка здесь — честь, мой друг. Генри закатил глаза, натягивая рюкзак на плечи и слегка посмеиваясь. — Мне пора идти в школу. — Отлично. Ушел от темы. Очень плавно. — Ты такой странный, — сказал Генри, выскальзывая из-за столика. Направившись к выходу из закусочной, он все же обернулся и с любопытством, озарившим его лицо, спросил. — А твой нос действительно растет? Август просто прикоснулся пальцем к его кончику. — Как я и сказал, пацан — не верь всему, что читаешь. — Нет такого выражения. — Да пофиг. Смысл-то остается. * * * Эмма услышала треск дерева из какой-то части своего стола, когда она с грохотом захлопнула ящик, но это все равно было недостаточно громко, чтобы она осталась довольна. За сегодняшнее утро она уже разбила свою любимую кружку с надписью «I love Boston» и оставила вмятину на одном из шкафов — и она готова была поклясться под присягой, что оба происшествия были случайностью. Уничтожение собственного рабочего стола казалось следующим логическим шагом, поэтому она испытала жгучее разочарование, обнаружив, что он оказался гораздо прочнее, чем она полагала. Выкатив стул из-под стола носком ботинка, она рухнула в него и закрыла глаза. Теперь уже привычная пульсация в висках за ночь увеличилась троекратно, и Эмма не знала была ли тому причиной Реджина или ее собственное решение выпить полный стакан крепкого виски на голодный желудок. Как бы то ни было, шум в ее черепной коробке начал с беспощадностью давить на ее и так уже уставшие глаза. На часах еще даже не было девяти утра, а она уже отчаянно хотела пойти домой. Не открывая глаз, она еще раз с силой пнула нижний ящик — просто для профилактики — с удовлетворением услышав стук какой-то части стола, отскочившей и упавшей на пол. — Вы знаете, город платит Марко только за плановый ремонт и обслуживание, — сердце Эммы замерло, когда такой знакомый голос зазвучал от входа в ее кабинет. — Я не совсем уверена, что эти повреждения покроются статьей городских расходов. Глаза Эммы все еще были закрыты, но она, на всякий случай, еще прикрыла их ладонью. — Это может тебя удивить, — прорычала она сквозь стиснутые зубы. — Но сегодня я действительно не в настроении для того, чтобы разговаривать с тобой, мадам мэр. Шериф слышала мягкий звук каблуков по линолеуму, когда Реджина сделала три неуверенных шага в кабинет. Эмма издала сдавленный стон, откинув голову на спинку стула так, что она немного свесилась назад. Затем раздался скрипящий звук выдвинутого стула напротив нее через стол, куда мэр присела, не спрашивая разрешения. — Реджина, — отрезала Эмма, не открывая глаз. — Уходи. Отсюда. — Я понимаю, что вы расстроены, — начала Реджина непривычно тихим голосом. — Но я всего лишь прошу меня выслушать. Пожалуйста. Эмма нахмурилась, с любопытством выглянув одним глазом между раздвинутых пальцев: мэр никогда не говорила «пожалуйста». Никогда. Реджина сидела напротив нее за столом, плотно сжав колени и вцепившись в сумку, лежавшую у нее на коленях. Ее обычно ярко-красная помада местами стерлась от того, сколько раз она нервно облизнула губы с тех пор, как вышла из дома утром. Все остальное в ее облике было нормальным. Раздражающе нормальным. И все же, когда она заговорила, ее голос надломился, а карие глаза не могли встретиться с зелеными с той вызывающей дерзостью, с которой делали это раньше. — Мисс Свон, — начала она, сглатывая. — Послушайте. Совершенно очевидно, что я должна вам объяснение. — И совершенно очевидно, твой слух уже не такой хороший, как раньше, — огрызнулась Эмма, скрестив руки на груди. — Я только что попросила тебя уйти. Я не хочу слышать никаких оправданий от тебя. — Это не оправдание, — Реджина покачала головой. — Ладно, полагаю, это все же так. Но это не… — Реджина, — Эмма закатила глаза. — Господи. Я только что попросила тебя уйти. Дважды. Я понимаю, что у тебя есть тенденция делать все, что ты блять захочешь, не особо парясь о том, как это повлияет на людей вокруг тебя, но хотя бы раз, можешь ты, пожалуйста, ПОЖАЛУЙСТА, просто сделать то, о чем я тебя прошу и оставить меня в покое? — Оставлю, — ответила Реджина, доставая огромный коричневый пакет из своей сумки. — Обещаю. Но сначала, я хочу, чтобы ты взяла это. Эмма плотно стиснула зубы, задаваясь вопросом, сможет ли она ударить мэра по голове каким-нибудь тупым предметом и избежать наказания, выставив это как самозащиту? Она предполагала, что не очень много людей в этом городе будут настаивать на привлечении ее к закону. Но, до того, как она успела нанести брюнетке серьезный вред, любопытство, как обычно, взяло над ней верх. Она неохотно протянула руку и взяла конверт, зажатый между пальцами мэра. Она открыла его и неосознанно вздрогнула. Ей достаточно было увидеть первый снимок — бесцеремонно близко сделанное фото ее лица, еще в ярких синяках, какими они были несколько недель назад. Уже после этого Эмма поняла, что она абсолютно не имеет никакого желания смотреть остальные снимки. — Они все здесь, — пробормотала Реджина, тяжело сглотнув. — Я хотела, чтобы ты знала, что я не планирую что-то с ними делать. — Реджина, я все никак не могу взять в толк, нахрена ты… — Нет, пожалуйста, Эмма, позволь мне объяснить, — отчаяние в ее голосе заставило шерифа замолчать. Она откинулась на спинку стула, глядя на женщину перед собой. Прежде, чем продолжить, Реджина набрала полную грудь воздуха. — Сидни следил за тобой, — неохотно признала она. Несмотря на то, что Эмма об этом знала, она неосознанно вздрогнула. — Со времени проведения выборов… я хотела быть уверена, что ты выполняешь свою работу и, я так же хотела убедиться, что у меня нет причин волноваться на твой счет больше, чем это уже было. Тебе будет приятно услышать, что он был не очень рад выполнять эту работу, — она попыталась улыбнуться, но лицо Эммы оставалось безэмоциональным. Реджина вздохнула. — Когда произошла вся эта ситуация с Мо… Я совсем забыла об этом. Я слишком беспокоилась о тебе, чтобы подозревать в чем-то. А потом… чем больше времени я проводила с тобой, тем больше понимала… что у меня нет абсолютно никаких причин тебя опасаться. И не потому, что ты была слишком сломлена или напугана, чтобы навредить мне, а потому — как я осознала позже — что ты просто не собиралась причинять мне вред. Потому что, какой бы раздражающей я тебя не считала, на самом деле, мы с тобой оказались очень похожи, мисс Свон. — Нет, не похожи, — прорычала Эмма. Реджина моргнула. — Прошу прощения? — Ты можешь как угодно красиво преподносить все это, — сказала Эмма, наклоняясь вперед над столом. Ее лицо горело от гнева, но в глазах не было привычного огня — они снова потускнели. В них была усталость. Реджина и Сидни высосали из них душу, и мэр не могла смотреть в них ни секундой дольше, чем это было необходимо. — Но факт в том, мадам мэр, что ты нашла кого-то, кто преследовал меня по всему городу неделями, вторгаясь в мою личную жизнь, делая записи о каждом моем чертовом шаге, чтобы ты могла делать пометки о них ради своего извращенного удовольствия. И ты понимала… ты понимала как плохо это на меня повлияет, когда я узнаю. Из всех людей на свете ты единственная так хорошо понимала, что нечто подобное просто… — Я знаю, — перебила ее Реджина, не в состоянии больше выдерживать выражение абсолютного разочарования и предательства, исказившего лицо шерифа. — Я знаю, Эмма. Но я клянусь, что и понятия не имела, что он до сих пор следит за тобой. Я предположила, что он догадался остановиться после всего, что с тобой произошло. Я узнала только тогда, когда он пришел ко мне домой с фотографиями недельной давности, и я хотела велеть ему перестать это делать. Но… Конец фразы повис в воздухе. Эмма нахмурилась. — Но? Реджина глубоко вдохнула, не отрывая взгляд от сжатых кулаков, лежащих на ее коленях. — Но я поняла, что наступит время, когда тебе больше не нужна будет моя помощь. Когда ты сможешь двигаться дальше самостоятельно. И я хотела быть уверена, что в этом случае, ты будешь в порядке. Я… я просто не могла позволить тебе снова остаться одной. Глаза Эммы сузились. — И ты подумала, что будет отличным решением, если кто-то будет следить за мной? — Если это означало, что я всегда могу проверить, что ты в порядке, значит — да, — Реджина подняла на нее взгляд, сдвинув брови. — Если такова была цена… значит — да. В комнате воцарилась полнейшая тишина. Глаза Эммы скользили по лицу мэра, пытаясь выяснить, что из этого признания было от чувства вины, а что — результатом того, что Реджина просто наплевала на ее чувства. Блондинка вздрогнула, заметив, что темные глаза блестят от едва сдерживаемых слез. В ожидании ее ответа, Реджина нервно кусала нижнюю губу, помада на которой теперь практически полностью исчезла. Эмма открыла рот, чтобы ответить, но ее глаза снова упали на конверт, который она все еще сжимала в руках. — Реджина, — сказала она тихим голосом и это могло бы даже прозвучать нежно, если бы не гневные морщинки вокруг ее напряженных губ. — Ты действительно не знаешь, как жить и вести себя в обществе других людей? Правда? От этого вопроса Реджина вздрогнула, как от удара. Во рту у нее резко пересохло. — Я… — Суть в том, что независимо от твоих причин… — Эмма втянула воздух сквозь сжатые зубы. -… ты меня обманула. — Я не… — Обманула, — голос Эммы надломился, и она резко отодвинула от себя конверт. — Ты заставила меня поверить, что Сидни — мой друг. Ты позволила мне поверить, что я могу ему доверять. И… Господи, Реджина. Это ведь и было причиной того, что он пришел на собрание в тот день? Тогда он тоже шпионил за мной, так ведь? Реджина не ответила. Эмма снова откинулась на спинку стула, ее грудь внезапно пронзила острая боль. — Я хочу, чтобы ты ушла. Сейчас же. — Нет, Эмма… — Реджина, пожалуйста, — голос Эммы стал низким и тяжелым, когда она снова закрыла глаза. — Ты должна остановиться. Ты не можешь просто брать и манипулировать всеми вокруг себя, в надежде получить то, чего ты хочешь. Эти последние несколько недель… Боже, ты была великолепна. Ты ведь понимаешь это, правда? И это было не потому, что ты играла мной, или лгала мне, или жалела меня. Это было потому, что ты просто была добра со мной. Ты вела себя как хороший человек, заботилась обо мне и это… это заставило меня понять… Она запнулась и нервно сглотнула. Реджина тут же нахмурилась. — Это заставило тебя понять… что? Шериф вздохнула, а затем открыла глаза и встретила взглядом с мэром. — Ничего. Это не важно, — она протянула руку, подняла конверт и снова бросила его через стол. — Просто забирай это и уходи. — Эмма… — Мне они не нужны, — Эмма еще подтолкнула конверт вперед, пока он не упал со стола на колени Реджины. — Делай с ними, что хочешь. Пусть Сидни опубликует их в газете, если это и было твоим изначальным коварным планом. Сделай из них коллаж и обклей стены своего чертового дома. Мне плевать. Просто забирай их и проваливай. Поставив локти на стол, Эмма наклонилась вперед и положила голову на руки. Реджина могла только молча смотреть на нее, беспомощно сжимая пальцами коричневый конверт. Через несколько секунд снова раздался тихий и измученный голос шерифа. — Пожалуйста, уходи. С трудом проглотив огромный ком, образовавшийся в горле, Реджина заставила себя подняться. Больше всего на свете она хотела высказаться, бросить одну из своих защитных фраз, язвительное замечание, чтобы дать блондинке понять, что та не напугала ее. Но, вероятно вполне естественно, что она не смогла произнести ни слова. Женщина, сидевшая перед ней излучала непостижимо мощную энергетику предательства, и вряд ли было что-то, что могла бы сказать Реджина, чтобы заставить их обеих почувствовать себя лучше. Она засунула конверт в свою сумку и выскочила за дверь, не оглядываясь назад. * * * В тот день в ее офисе было непривычно тихо. Люди как обычно суетились вокруг мэрии, ее телефон звонил, а электронная почта требовала внимания, но при все этом, голова Реджины была заполнена только глухим ревом абсолютной тишины. Она обнаружила, что ее глаза старались сфокусироваться на чем угодно, кроме коричневого конверта, лежавшего перед ней. Он пролежал на столе между ней и клавиатурой почти час, прежде чем она заставила себя открыть его. Здесь были все эти фото, все до одной, как она и сказала Эмме. Только теперь, в холодном свете дня, она не могла вспомнить, что она вообще собиралась с ними делать. Вид израненного лица Эммы сейчас был нестерпимо болезненным для нее и, внезапно, все ее усилия, в которые она вовлекла Сидни показались ей нелепыми: о чем она только думала? Ведь она понимала, что будет с Эммой, если она узнает об этом, и все равно сделала это. И все равно сделала это, потому что ее желание контролировать все и везде, по-видимому, было важней, чем что-либо еще. Реджина отбросила фотографии на стол и закрыла глаза, тяжело выдохнув. Когда она прислонила лоб к переплетенным пальцам, они были холодными. Сердце бешено колотилось в груди, и она не могла объяснить почему. Если бы Реджина позволила себе проанализировать это, она бы осознала, что за последние несколько недель не могла думать абсолютно ни о чем, кроме Эммы. То, что началось с мелкого чувства вины, в какой-то момент превратилось в некое сострадание, а теперь и вовсе достигло той стадии, когда она совсем не понимала, что это. Она не понимала, потому что каждую секунду бодрствования пыталась это игнорировать. Тот факт, что почти каждую ночь ей снился вечер, когда она нашла Эмму на полу ее кухни и помогла добраться до кровати, ничего не значил для нее. Тот факт, что когда они сидели в ее офисе прошлым вечером, ее дыхание вдруг перехватило от того, как Эмма едва заметно улыбнулась ей, был проигнорирован. Почти шесть недель Реджина Миллс, сжав зубы, нервно проглатывала робкое трепещущее чувство, которое, как ей казалось сейчас, перманентно поселилось у нее в груди, и вот к чему это привело: крылья превратились в камень и стали слишком тяжелыми, прибив ее к земле. Она была прибита к земле собственными плохими решениями и глупыми, бездумными действиями, зажатая в свое кресло образом зеленых глаз Эммы, горящими болью и обидой. И только этот единственный образ был слишком сильным, чтобы она могла его проигнорировать. Она протянула руку и перевернула первый попавшийся снимок. Он был недавним, сделанным, возможно, на прошлой неделе: Эмма сидела за своим столом, читая какие-то документы, слегка нахмурив лоб. Сидни сфотографировал ее через окно полицейского участка со стороны улицы. Реджина внимательно вгляделась в снимок: с того ракурса, с которого он был сделан не было видно шрама, стекавшего сейчас по виску шерифа, но она знала, что он все равно там. Темные круги под глазами Эммы, вместе с резко опущенными вниз уголками рта, сказали Реджине все, что ей нужно было знать. Реджина прищурилась и внимательно изучала фотографию, вглядываясь в каждую мельчайшую деталь лица женщины, которая так упрямо цеплялась за остатки своего сознания в течение шести долгих недель. И это внезапно показалось ей невероятно смешным, потому что эта женщина не была Эммой. Не совсем. Женщина на фотографии была совсем не той женщиной, которая не отпускала ее мысли ни днем, ни ночью. Она начала рыться в этой куче, переворачивая снимки стопками по десять, двадцать штук, пока не нашла более ранние. Фото с тех времен, когда волосы Эммы рассыпались по плечам, как локоны сказочной принцессы, когда уголки ее губ были постоянно подняты вверх в дерзкой улыбке, а ее поза, несмотря на то, что блондинка немного сутулилась, была вызывающей, а не поверженной. Вот та женщина, которую знала Реджина. Именно такой она все еще видела ее, такой она всегда представляла ее себе. А не сломленное подобие человека, которым ее сделали Мо, его пистолет и бездумные поступки самой Реджины. В памяти ураганом проносились слова, даже когда она пыталась отогнать их. «Тогда ты сможешь увидеть себя такой», — голос был тихим, почти мурлыкающим, — «какой я вижу тебя». Реджина выронила фотографии из своих дрожащих пальцев. Она нахмурилась. »… потому что так ведь и поступают люди, правда? Когда они чувствуют что-то… они доказывают это. Они заставляют другого человека увидеть это.» Она до сих пор не позволяла себе обдумывать, зачем она это делает. Почему ее сердце стучит набатом в грудной клетке. Почему ее обычно прохладные ладони стали слегка влажными. Почему она собирает эти фотографии обратно в конверт и идет к входной двери. Все, что она знала — это то, что ей было жаль. И она собиралась заставить Эмму понять это, даже если это убьет Реджину. «И… какой ты меня видишь?» Цвета, которые мелькали перед ее глазами было проще игнорировать, потому что они всегда, всегда были там и не собирались покидать ее разум: зеленые глаза. Красная кожа. Светлые локоны и желтая машина. Она ворвалась в свой Мерседес, распахнула бардачок и начала там рыться в поисках ручки. «Самой прекрасной на всем белом свете.»