A Trail Of Destruction / Пути распада

Офис полицейского участка был заполнен тем же неестественным светом. Рука Эммы, стоявшей посреди помещения, взлетела вверх, прикрывая глаза от серебристого свечения. Из камеры раздался стон, как раз в тот момент, когда блондинка повернулась к ней. Она чувствовала, как ноги сами несут ее к решетке, хотя Эмма не давала им команды двигаться. Шериф знала, что дверь закроется за ней: она слышала, как металл медленно царапает поверхность пола, задолго до того, как клетка захлопнулась. Тем не менее, в тот момент, когда она закрылась и Эмма оказалась в ловушке в этой крохотной камере, в центре которой лежала сгорбленная фигура прекрасно знакомого ей человека, сжимающего в руке пистолет, блондинка почувствовала, что ее сердце замерло. Часы на стене перестали тикать. Холодный ужас липкой жидкостью побежал по ее позвоночнику, когда она увидела, как Мо начал подниматься на ноги. Наконец, ее ноги послушались, и Эмма резко развернулась, бросившись к решетке. Она казались тяжелее, чем обычно, и металл был настолько холодным, что блондинке было больно прикасаться к нему руками. Дверь камеры была заперта, но Эмма все равно дергала за прутья, пока не заболели плечи. Она услышала шарканье позади себя. Женщина открыла рот, чтобы закричать, но в этот момент, в дверном проеме на другой стороне комнаты появилась все та же темная фигура. Размытый силуэт на этот раз выглядел иначе. Он был более… четким. Эмма прижалась лбом к решетке, горячие слезы застилали ей глаза, но она изо всех сил пыталась сосредоточиться на человеке, который стоял и смотрел на нее. По мере того, как образ становился все более узнаваемым, желудок Эммы нервно сжимался. В этот момент ее схватил Мо. Пистолет уже был прижат к ее затылку, когда мужчина оттащил ее от решетки, прижимая ее извивающееся тело к своему. Металлическое дуло переместилось, уперевшись в кожу под подбородком, и Мо левой рукой обхватил шею Эммы. Она лопатками чувствовала, как его сердце колотилось в груди, его липкое дыхание обжигало ухо блондинки. Эмма подняла руку, пытаясь ослабить его ладонь, все сильнее сжимавшую ее горло. Тот же самый панический ужас, который уже стал ей знакомым, поскольку преследовал ее в кошмарах каждую чертову ночь на протяжении трех месяцев, сейчас скреб своими холодными когтями вниз по ее ребрам. Он никогда не становился меньше. Он был похож на старую рану, которую разрывали до того, как Эмма успевала полностью ее залечить. Фигура по другую сторону решетки, все еще двигалась к ним, гораздо ближе, чем обычно смела подойти, и Эмма не отрывала от нее взгляд. Блондинка твердила себе, что сегодня она будет спасена. Сегодня пистолет упадет на пол, и она вырвется, выскочит из камеры, обратно в этот ослепительный, металлический свет. Эмма зажмурилась на мгновение, в ожидании, что бешеный стук в ее груди замедлится. Когда она снова открыла глаза, фигура была достаточно близко, чтобы обрести лицо. Это была Реджина. Конечно же, это была Реджина. Она стояла по другую сторону тюремной решетки, так близко, что, если бы Эмме хватило смелости, она смогла бы до нее дотянуться. Однако ее лицо было холодным. Брюнетка наблюдала за борьбой Эммы острым взглядом темных глаз человека, который не может даже заставить себя проявить жалость к женщине, тихо плачущей перед ней. Она подняла идеальную бровь, сложив руки на груди. Когда Эмма прошептала ее имя, красные губы скривились от отвращения. — Реджина, — умоляла она, когда рука Мо сильнее сжала ее горло, выдавливая последний воздух. — Пожалуйста. Но Реджина только нахмурилась, сделав шаг к камере. Подняв руку, она ухватилась недрогнувшими пальцами за один из прутьев и наклонила лицо ближе. Эмма всхлипнула, качая головой. — Пожалуйста, — услышала она собственную мольбу, когда Мо начал оттаскивать ее назад. — Реджина, пожалуйста. Не позволяй ему сделать это. Реджина не ответила. Она просто смотрела. Эхо выстрела разнеслось по камере. Эмма резко села на кровати, чувствуя, что ее тонкая рубашка прилипла к мокрому телу. В спальне было тихо. Солнце еще не взошло, но полоски тонкого света, пробивающиеся сквозь облака над гаванью Сторибрука, говорили о том, что это произойдет уже скоро. Блондинка подняла руку и убрала влажные волосы с горящего лица. Руки тряслись. Обычно так было всегда, когда она просыпалась от кошмара, но сегодня она посмотрела на них, прищурившись, и поняла, что может отчетливо видеть подрагивание пальцев, несмотря на темноту в комнате. Эмма глубоко вдохнула, закрыла глаза и начала считать до десяти, убеждая себя, что грохочущий ритм сердца замедлится к моменту, когда она закончит. К тому времени, как она досчитала до девяноста, сердце все еще стучало о грудную клетку. … какого черта там делала Реджина? Эмма вытащила босые ноги из-под спутанных простыней и опустила их на пол. Сидя на самом краю кровати, она уставилась на деревянный пол, стараясь утихомирить звук бешено ревущего пульса, давящего на ее уши. Лицо Реджины — холодное, жестокое и безразличное — все еще стояло у нее перед глазами. Она вздрогнула. Реджина уже очень давно не смотрела так на нее, и воспоминание того, как сильно мэр могла ее ненавидеть, заставило грудь болезненно сжаться. Ей нужно было отвлечься. Эмма соскользнула с матраса на прохладный пол и полезла под кровать. Единственным предметом под ней была коробка. Ее одеялко никогда не входило в нее и, поэтому, как только коробка выглянула из-под кровати, одеяло зацепилось за деревянные перекладины и выпало на пол. Эмма автоматически подхватила его и положила колени, прежде чем подтянуть всю коробку ближе к себе. В комнате все еще было темно, но она не включила свет. Она заглядывала в эту коробку только в двух ситуациях: либо когда было настолько темно, что она почти ничего не видела, либо, когда Эмма была настолько пьяна, что вообще ничего не видела. Фотографии лежали сверху, все еще аккуратно сложенные, хотя одеялко почти вытащило их, когда выпало из коробки. Эмма сильнее прижала его к своим ногам, прежде чем взять в руки груду смятых, исцарапаных бумажек. Они трепетали в ее дрожащих пальцах, но все же она заставила себя посмотреть на них. Они были ею, и они не были ею. Влага на ее щеках почти высохла, пока Эмма внимательно изучала одну фотографию за другой. Почти полчаса она просто смотрела на них, как вдруг наклонилась вперед и аккуратно положила стопку на пол. Затем, впервые за всю свою жизнь, она начала их раскладывать, внимательно изучая свое изображение: волосы, одежду, сколько у нее зубов. Какая фотография была первой, и какая — последней. У нее заняло больше времени, чем должно было, чтобы выложить их в правильной последовательности. Она обнаружила, что, как бы это ни было странно, но по фото практически невозможно было определить ее возраст — вероятно потому, что ее внешность никогда особо не менялась. Она всегда была тощей, всегда угрюмой и всегда окруженной другими детьми, которые выглядели такими же безрадостными и такими же одинокими. Все они всегда были больше, чем она. Только когда ей исполнилось четырнадцать, она научилась давать отпор и тогда другие дети, наконец-то, оставили ее в покое. Она вздохнула, оперевшись спиной о кровать. Порядок, в котором Эмма выложила снимки, казался неправильным: из-за занавесок уже пробивались первые ранние лучи солнца и, в их тусклом свете, ни одна их фотографий не выглядела так, как будто она находится на своем месте рядом со следующей. Эмма нахмурилась, прижимая к себе одеялко. Что-то во всем этом было не так… ей всегда удавалось сохранить фото из каждого дома, каждой приемной семьи или, как минимум, каждого года своей жизни. Она еще раз внимательно просмотрела череду снимков, пересчитывая бесконечную вереницу мужчин, женщин и детей, которые делали ее все более и более испорченной, с каждым новым дверным порогом, который она переступала, волоча за собой свой крошечный бежевый чемоданчик. И все равно, что-то было не так. Чего-то не хватало. Пропала одна из фотографий — Эмма была в этом уверена. Но какая именно, она не могла вспомнить. Вглядываясь в снимки, в один за другим, сузив глаза, Эмма вдруг поймала себя на том, что вспоминает ту ночь, когда Реджина отвела ее в кровать. Мэри Маргарет тогда поймала ее за разглядыванием фотографий — мэр была единственной, кто их видел. Единственной на всем белом свете. Эмма закрыла глаза, опустив разрывающуюся от боли голову на ладони. Она не злилась — совсем нет. Она даже не была удивлена. Она устала и вся дрожала, и ее все еще преследовал образ Реджины из кошмара, которая смотрела на нее таким ядовитым взглядом, что Эмма проснулась с горящей кожей. Реджины, которая могла бы взять ее фотографию только для того, чтобы сжечь. Не той Реджины, которая взяла бы ее фотографию просто потому, что хотела на нее смотреть. Эмма облизала сухие губы и снова внимательно посмотрела на каждую фотографию. Не расчесанные волосы. Настороженный взгляд. Синяки, которые давно исчезли и только она могла видеть их двадцать лет спустя. * * * Она услышала, как он топает по коридору, как минимум за тридцать секунд до того, как он вошел в дверь. — Привет, пацан, — поприветствовала она, не поднимая голову. — Привет, Эмма, — ответил Генри, заходя в кабинет и плюхаясь на стул, по другую сторону стола. Повисло небольшое молчание, пока Эмма, наконец, не подняла глаза. Мальчик нахмурившись смотрел на нее. — Что? — спросила блондинка, откладывая бумаги на стол. — Ты выглядишь немного… бледной, — Генри сузил глаза. — Ты в порядке? — В порядке, — ответила Эмма, улыбнувшись ему. Он слегка наклонил голову, глядя на темные круги под ее глазами. — Я твоя мама, забыл? Тебе не нужно все время проверять меня. — Я и не буду, — сказал Генри, скрещивая руки на груди. — Если ты не будешь выглядеть так, как будто заболела или вроде того. — Я не заболела, — поморщилась Эмма. — Просто немного устала. Ничего серьезного. Генри на мгновенье задумался. Судя по всему, за десять лет жизни со своей матерью, он научился смотреть таким же холодным взглядом, который так великолепно демонстрировала Реджина, и Эмма почти вздрогнула, когда увидела, как это выражение появилось на детском лице. — Но я думал, что теперь ты стала спать лучше. А вот теперь она вздрогнула. — Я не говорила, что я не… — Я не идиот, — прервал ее Генри. — Темные круги под глазами, постоянно зевание и то, как ты случайно назвала меня Августом — это длилось целую вечность, но в последнее время стало лучше. А теперь ты снова уставшая. Эмма попыталась улыбнуться. — Ты все замечал, да? — Я не хотел ничего говорить, — ответил мальчик. — Боялся, что это может тебя расстроить. — Это бы не расстроило меня, малыш, честное слово. Просто, я тоже думала, что мне стало лучше. — Так что же изменилось? — Ничего, — Эмма пожала плечами. Она ни в коем случае не расскажет ему, что ее мучают кошмары. Ни за что. — Наверно, сейчас просто слишком жарко в моей спальне. — В середине ноября. — Отопление починили, умный засранец, — парировала Эмма. Брови Генри взлетели вверх, как обычно в ответ на ругательство, и он подавил смешок. Но мальчик все еще выглядел обеспокоенным: он знал, что центральное отопление в доме Эммы всегда было исправно. — Ладно, — быстро сказала блондинка, улыбнувшись. — Хватит об этом. Как у тебя дела? Как в школе? Генри сморщил нос. — Нормально. Мисс Бланшард все еще ведет себя как влюбленная первоклашка, и это хорошо. Эмма закатила глаза. — Ну, наверно. — Наверно? — переспросил Генри. — Операция «Кобра» работает, Эмма — Белоснежка и Прекрасный Принц уже вместе, а Злая Королева об этом не знает. Это идеально. Эмма приказывала своему лицу оставаться бесстрастным. — Конечно, — медленно кивнула она. — До тех пор, пока Белоснежка счастлива, я полагаю. Генри вздрогнул. Он открыл рот, чтобы сказать слова, которые всегда хотел сказать — что все это правда. Что, если она просто поговорит с Августом и посмотрит на его ногу, то она увидит, что все это время он был прав. Что она вернет всем их счастливые концы. Но, затем мальчик увидел выражение ее лица. В тот момент, когда он назвал Реджину Злой Королевой, выражение лица Эммы стало жестким и напряженным. Если бы ему удалось сейчас убедить блондинку, что все это правда, это бы означало, что она сразу поймет, что Реджина является именно той, кем он ее представлял. И это также означало бы крах той дружбы, которую они так усердно строили. Эмма не справится с этим сейчас. Генри удивился, как же он не подумал об этом раньше. — Как дела у твоей мамы? — неожиданно спросила Эмма. Генри не сдержал усмешки. — Хорошо, — ответил он, откидываясь на спинку стула. Шериф с подозрением наблюдала за широченной улыбкой, появившейся на его лице. — Очень хорошо, на самом деле. Она выглядит намного счастливее в последнее время, а на днях разрешила мне посмотреть телек, хотя я к тому моменту даже не доделал домашку. — Это здорово, — медленно сказала Эмма. — Правда. Но ты меня немного пугаешь. Что за маниакальная усмешка? — Ты — та, кто делает ее счастливой, — заявил мальчик. Эмма чуть не опрокинула кружку с кофе. — Я? — Раньше у нее никогда не было друзей, — пояснил Генри. — Только Кэтрин. И она не считается. — Почему? Потому что она тебе не нравится? — Потому что она не была ей настоящей подругой, — пожал плечами Генри. — Они никогда не подходили друг другу. Не так, как вы двое. — Без обид, пацан, но откуда ты, черт возьми, знаешь, насколько мы с твоей мамой подходим друг другу? — Потому что я наблюдательный, — снова ухмыльнулся Генри. — Вы просто подходите. И ты это знаешь. К своему собственному недовольству, Эмма почувствовала, как уголки ее губ поползли вверх. Генри сразу это заметил и рассмеялся. — Сотри со своей мордашки это самодовольное выражение, — шикнула Эмма, кинув на него якобы суровый взгляд. — Это совсем непривлекательно, серьезно. Генри изобразил самое нелепое лицо, на которое только был способен. — С чего вдруг я должен заботиться о том, чтобы выглядеть привлекательно? — С того, что ты сын нереально привлекательной женщины. Ты должен поддерживать семейный уровень. — Ты говоришь о себе или о моей маме? — О себе! — задохнулась от возмущения Эмма. — Что ж. Может немножко и о твоей маме. Но не смей рассказывать ей, что я это сказала — ее самомнение итак раздуто настолько, что она уже не может войти в этот кабинет, потому что оно здесь не помещается. Генри прыснул от смеха. — Так когда ты снова придешь к нам на ужин? Ты сказала, что придешь посмотреть мой научный проект. — Скоро, — сказала Эмма, поворачиваясь на крутящемся сиденье стула. — Я имею в виду, в любой момент, когда твоя мама разрешит. Это ее дом, так что, я полагаю, только ей решать, когда мне можно там появиться. — Я на сто процентов уверен, что тебе можно приходить когда захочешь. — Думаешь? — Ага. — Забавно. Я никогда этого не чувствовала, когда приходила раньше. — Это потому, что тогда ты еще была мисс Свон. Эмма моргнула. — Я больше не мисс Свон? — Неа, — улыбнулся Генри. — Теперь ты просто Эмма. Если я попрошу ее пригласить тебя на ужин, она согласится. Я уверен. Эмма кивнула. Что-то холодное сжимало внутренности, но она старалась не обращать на это внимания. — Так значит ты скоро придешь? — продолжил Генри. Эмма сглотнула, затем медленно кивнула. — Конечно, — ответила она, глядя, как лицо ее сына растягивается в облегченной улыбке. — Сразу же, как получится. — Отлично, — воскликнул мальчик, вскакивая со стула. — Мне пора. Кажется, я уже опаздываю на встречу с Арчи. Эмма вздернула одну бровь. — Приятно видеть, что опоздания у нас, видимо, семейное. Генри только рассмеялся и направился к выходу. — До скорого, Эмма. — До скорого, малыш. Она слушала звук его удаляющихся шагов, неосознанно положив руки на живот, как это часто бывало всегда, когда он был рядом. Как будто она напоминала себе, что этот умный, невероятный мальчик, когда-то был частью ее. То же ощущение холода все еще сжималось внутри нее. Когда Эмма, наконец, позволила себе проанализировать его, она не могла не задаться вопросом, был ли это волнительный восторг или абсолютный ужас. Она медленно понимала, что это может быть и то, и другое. И она не могла с уверенностью сказать, что она против.