A Trail Of Destruction / Пути распада

— Нет. Я не обнимаюсь. Эмма проигнорировала этот слабый протест, продолжая пытаться водрузить свои ноги на колени Реджины. Она услышала вымученный стон, вырвавшийся из груди брюнетки, но была абсолютно уверена, что стакан красного вина, который та держала в одной руке, помешает мэру слишком сильно сопротивляться. В конце концов, брюнетка откинулась на спинку дивана, полностью сдавшись, в то время как Эмма удовлетворенно переплела их ноги. — Ты просто невыносима, — пробормотала Реджина и посмотрела вниз на белокурого шерифа, которая довольно улыбалась ей. — Ты — та еще обнимашка. — С Генри — да. — Нет. Со мной. — Вовсе нет. — Каждый раз, когда мы занимаемся сексом. Прошлой ночью я пыталась встать, чтобы сходить за стаканом воды, а ты практически вдавила меня в кровать, потому что — как ты сказала — я намного удобней, чем твой матрас, — Эмма подняла одну бровь. — Спасибо за такой комплимент, кстати. Она заметила, как щеки Реджины вспыхнули. — Это не считается. — Почему нет? — Потому что, после того, как мы… После ЭТОГО, я обычно немного не в себе. В такие моменты объятия не так сильно меня раздражают. — Это комплимент? Зеленые глаза внимательно следили за лицом Реджины, пока она изо всех сил сдерживала улыбку. — Абсолютно нет. Эмма потянулась к ней и поцеловала теплую кожу на шее. — А я подумала, что это он и был. — Разумеется. Как я и сказала: ты невыносима. — И все равно ты все еще обнимаешь меня. — Я не обнимаю тебя! — ответила Реджина, только в этот момент заметив, что ее рука сама по себе обосновалась на бедре Эммы и выводила нежные круги по ткани ее джинсов. Эмма тоже это отметила и фыркнула. — Ну, как скажешь. Реджина только закатила глаза, ничего не ответив. Эмма наблюдала, как она наклонилась вперед и поставила бокал с вином на стол, намеренно не глядя на шерифа и пряча ухмылку. — Генри сегодня выглядел очень счастливым, — отметила Эмма, после нескольких секунд тишины, откидывая голову на спинку дивана. Реджина кивнула, глядя на свои колени. — Да, похоже на то. — Разве это не хорошо? — Конечно, хорошо. Почему ты вообще это спросила? — Потому что, когда я это сказала, ты выглядела так, как будто хочешь меня задушить. — Обычно я этого и хочу. — О, очень смешно. Ну, так? В чем дело? — Ни в чем. Эмма чуть подтолкнула ее локтем, ожидая, когда Реджина, наконец, посмотрит на нее, прежде чем снова заговорила. — Только не говори, что ты все еще переживаешь, что он пострадает. — Я всегда за это переживаю, — ответила Реджина, закусив нижнюю губу. — А ты разве нет? — Естественно, — медленно сказала Эмма, делая круговые движения бокалом вина в своей руке. Красная жидкость плеснула опасно близко к краю бокала и Реджине понадобилось все ее самообладание, чтобы не забрать его у блондинки. — Но нет смысла беспокоиться об этом, пока это действительно не стало проблемой. — Это всегда будет проблемой, мисс Свон, — огрызнулась Реджина, не отрывая глаза от бокала с вином. — Эй, — Эмма нахмурилась. — С каких пор я снова стала мисс Свон? — С тех пор, как ты снова стала легкомысленной, упрямой и непробиваемой собой. Эмма сузила глаза. — Я не уверена, но это сейчас выглядело, как огромный булыжник в мой огород. — Самое проницательное наблюдение, какое ты когда-либо делала. — Прекрати провоцировать меня на ссору, — вздохнула Эмма, снова откидываясь на спинку дивана. Рука Реджины все еще лежала на ее ноге, но она перестала двигаться. — Просто скажи мне, что тебя на самом деле беспокоит. Она несколько секунд следила за тем, как ходили желваки на челюсти Реджины. Брюнетка все так же смотрела на бокал, который Эмма все еще крутила в руках, ее темные глаза сузились и не моргали. Но, в конце концов, она вздохнула, и тоже откинулась на спинку дивана в нескольких сантиметрах от Эммы. — Как думаешь, мы поступаем эгоистично? Эмма моргнула. — Нет. Реджина бросила на нее взгляд. — И это все? Просто нет? — Просто нет, — повторила Эмма. — Вот нисколечко. Реджина… Боже. Из всех людей в этом городе — из всех людей, которых я знаю — мы самые не эгоистичные, каких я могу себе представить. Не знаю, как насчет тебя, но я жила двадцать восемь лет, будучи одинокой и несчастной, и у меня не было ни единой причины кому-либо доверять. У меня никогда не было причин быть счастливой, поэтому я просто привыкла все время чувствовать пустоту. А теперь… я даю себе шанс почувствовать что-то еще. И я даю этот шанс тебе. Вот в чем все дело. Никто не может осудить нас за это. Реджина повернула к ней голову и поджала губы, обдумывая слова Эммы. — И ты в этом так уверена? Эмма улыбнулась уголками губ. — Ну, некоторые люди смогли бы это принять. Реджина позволила себе рассмеяться. Она не чувствовала себя намного лучше — мысль о том, что будет с Генри, если он узнает о них, ничего не делала для нее легче. Но она понимала, что Эмма, в каком-то роде, была права: они заслуживали счастья. Или Эмма заслуживала, во всяком случае. Она до сих пор не была уверена, сможет ли когда-нибудь бывшая Злая Королева настолько искупить свои грехи, чтобы заслужить счастье, и любовь, и все те вещи, которые она искренне, отчаянно хотела получить. Но она все еще позволяла себе любоваться этой легкой улыбкой, мягко растягивающей губы Эммы и, в какой-то момент, она сказала себе, что блондинка права. Что она должна заслужить все это. Как-нибудь. Реджина потянулась к Эмме и быстро поцеловала ее в щеку. А затем, она тихо задала вопрос, который откладывала на протяжении нескольких недель. — Ты расскажешь мне об этом? Эмма нахмурилась. — О чем? — О твоей жизни до Сторибрука, — пояснила Реджина, вспоминая угрюмого, костлявого ребенка с фотографии, которая была заперта в нижнем ящике ее стола. — О твоем детстве. Перемена в ней была моментальной. Глаза Эммы потемнели, плечи напряглись, и Реджина почувствовала, как она попыталась отдернуть ноги от того места, где они переплетались с ногами мэра. — Эй, — пробормотала она, протягивая руку, чтобы помешать блондинке отстраниться. — Эмма. Подожди. Хорошо, мне не следовало спрашивать. Я просто… прости. Я просто хочу знать. — Почему ты хочешь это знать? — спросила Эмма, делая нервный глоток вина. — Потому что я хочу знать, что сделало тебя… тобой. Эмма сглотнула, выглядя удивленной. Реджина внимательно наблюдала за ней еще несколько секунд, рассматривая нахмуренный в замешательстве лоб и напряженную линию челюсти. Наконец шериф заговорила низким голосом. — Много засранцев. Много людей, которым было на меня наплевать. Она снова отпила из бокала, затем, продолжила. — Постоянно чувствовала себя брошенной, постоянно была брошенной, а потом бросала других. Реджина нахмурилась. — Ты не бросала Генри. — Я отдала его, — твердо сказала Эмма. — Именно это я и сделала. — Да, но… — Все нормально, Реджина, — прервала ее Эмма, осушив остаток бокала и поставив его на журнальный столик. Реджина была слишком отвлечена тем, что смотрела на то, как внезапно расстроенно опустились уголки губ блондинки, чтобы прокомментировать то, что она не использовала подставку. — Серьезно. В смысле бросать и быть брошенной — это то, что я знаю лучше всего. Мои родители бросили меня, потом все дети в моей первой приемной семье меня бросили, а затем меня бросил отец Генри. Кто-то должен был продолжить традицию. — Эмма… — И это нормально. Правда, — продолжила Эмма, казалось, даже не слыша слабого протеста Реджины. — Все вышло даже хорошо. Генри получил тебя. Ты заслуживаешь его в сотни раз больше, чем я. — Эмма. Но Эмма уже завелась и не могла остановиться. — Очевидно, я никогда не заслуживала его, потому что должна же быть причина, по которой все это продолжало происходить со мной. Почему все становятся пиздюками, как только оказываются рядом со мной. Почему Мо решил приставить пистолет именно к моей голове, выбрав из всех людей в этом богом забытом городе? Боже, ты вообще можешь себе представить, что бы я сотворила с Генри, если бы сама растила его? Если бы Нил не бросил меня и я не попала в тюрьму, и мы бы растили бедного ребенка на заднем сиденье разбитого Жука? Господи. Знаешь, все на самом деле вышло хорошо, потому что мне, возможно, пришлось немного пострадать, чтобы Генри получил отличную жизнь. И это прекрасно. Потому что я бросила его, но он все равно нашел меня. Я бросила его и это привело меня к тебе. Может, это тоже хорошо. Может, я должна быть благодарна за своих чертовых ленивых родителей и за Нила-блять-Кэссиди. Может, я должна быть благодарна за Мо, потому что, пусть даже я и не спала нормально ни одной ночи на протяжении почти четырех месяцев, но теперь у меня, по крайней мере, есть кто-то, за кого я могу держаться, когда просыпаюсь. Именно тогда, в тот самый момент, когда глаза Эммы начали наполняться слезами, Реджина потянулась к ней и схватила за активно жестикулирующие руки. Эмма закусила нижнюю губу, заставляя себя замолчать, позволяя себе перевести дыхание. Реджина потянула ее за запястья, притягивая к себе. В конце концов, блондинка перестала сопротивляться. Она снова обвила ногами колени Реджины и обессиленно рухнула на ее плечо. — Так его звали? — пробормотала Реджина в светлые кудри, осторожно их поглаживая. — Нил Кэссиди? Эмма поморщилась. — Да. — Он тебя бросил? — Он… он поступил намного хуже, — ответила Эмма, зарываясь лицом в мягкий шелк рубашки Реджины. — Но это то, о чем я действительно, правда, не могу говорить. Прости. — Тебе не нужно извиняться. Я не должна была давить на тебя. — Прости за то, что наговорила тебе. — За это ты тоже не должна извиняться. — И прости, что разлила вино на ковер. — Эмма, ты не… стоп, ты что?! Но в следующую секунду она услышала хихиканье от спрятанного у нее на груди лица. Закатив глаза, Реджина нежно взяла Эмму за подбородок и заставила ее посмотреть на себя. — Ты — воистину самый невыносимый человек, которого я когда-либо встречала. — Я уже сто раз это слышала, — в уголках ее заплаканных глаз заиграла улыбка. — Но, я точно знаю, что ты все равно не стала бы меня менять. Реджина потянулась вперед, прижимаясь мимолетным поцелуем к губам Эммы. — Ни капельки. Когда она посмотрела на Эмму, на ее тонкие губы, изогнутые в слабой улыбке, Реджина могла только моргнуть, осознав, насколько молодо она выглядела. Ее светлые волосы спутанными кудряшками струились по спине и, прижавшись к боку Реджины, со слезами еще не полностью высохшими на глазах, Эмма была похожа на маленького ребенка. Она была так сильно похожа на того самого ребенка, которого Реджина видела на тех рваных, потрепанных фотографиях, что брюнетка непроизвольно моргнула. Эмма заметила неуверенность, на мгновение мелькнувшую на лице Реджины, и закусила губу. — Я знаю, что ты смотрела мои фотографии. Она сказала это очень тихо, но это удивило их обеих. Реджина вздрогнула. — О, — протянула она, сглатывая. — Как… Как ты…? — Мне сказала Мэри Маргарет. — О, — повторила Реджина. По какой-то причине, это было все, что она могла сейчас сказать. Зеленые глаза Эммы вспыхнули интересом, когда она наблюдала за замешательством, отразившимся на лице Реджины. Они обе ждали, что она скажет что-нибудь в ответ. Чтобы задать следующий вопрос — ты взяла одну из них? Эмма открыла рот, чтобы спросить это. Но она не была уверена, хочет ли она знать ответ: если даже Реджина действительно взяла фото, то блондинка понимала, что ей на самом деле все равно. Единственный человек, для кого это будет иметь значение — это сама Реджина, потому что в этом случае она почувствует неловкость от того, что ее поймали. Поймали на том, что ей было нужно нечто столь маленькое и сентиментальное, что просто напоминало бы ей об Эмме, даже тогда, когда она внезапно, совершенно необъяснимо, получила саму Эмму. Эмма знала, что если она задаст этот вопрос, то ей придется смотреть, как щеки Реджины запылают красным, как напряжется ее тело и как потемнеют ее глаза. Ей придется смотреть, как Реджина отстранится. Она не была уверена, что сможет вынести это. Увидев, как блондинка снова откинулась на диван, так и не позволив вопросу сорваться с губ, Реджина, наконец, с облегчением выдохнула воздух, который до этого задержала. Тогда она решила задать один из своих вопросов. — Почему ты их прячешь? Эмма моргнула. — Что? — Фотографии, — пояснила Реджина, протянув руку и убрав выбившуюся прядку волос Эмме за ухо. — Почему они всегда спрятаны в той коробке? — Я… — Эмма сглотнула, нахмурившись. — Не знаю. Наверно, мне просто не нравится на них смотреть. — Ты смотрела на них в ту ночь, — напомнила Реджина. — Потому что я была мертвецки пьяна, — ответила Эмма. — Я могу видеть их только в таком состоянии. Реджина нахмурилась. — Эмма. Уверена, это не… — Я знаю, — отрезала блондинка. — Это вредно для моей психики. Я подавляю все дерьмо. Я все это знаю. — Тогда почему… — Потому что начало моей жизни было реально очень отстойным, — вздохнула Эмма и убрала руку с живота Реджины, где выводила замысловатые узоры. — Это были первые и худшие восемнадцать лет моей жизни, и думать о них — это самое болезненное, на что я могу себя сподвигнуть. Так что я обычно вообще не делаю этого, за исключением тех моментов, когда уже чувствую себя несчастной, или хочется себя пожалеть, или нечего терять. Реджина обдумывала ее слова, уже скучая по прикосновению Эммы через ткань своей рубашки. — В то время совсем не было никаких моментов, за которые ты могла бы быть благодарна? Лицо Эммы стало безэмоциональным. — Не знаю. Предполагаю, что по каким-то причинам, твое детство тоже не было сказочным — ты благодарна за что-то из него? Как только эти слова сорвались с губ блондинки, она почувствовала, как тело Реджины рядом с ней напряглось. Ее темные брови сошлись на переносице, пальцы перестали поглаживать бедро Эммы, а губы сжались в сердитую линию. — Что? — спросила Эмма. — Ничего, — ответила Реджина, пытаясь втянуть воздух сквозь плотно стиснутые зубы. — Я просто… я не говорю о своем детстве. — Я заметила, — сказала Эмма, слегка подтолкнув ее. — Реджина. Да ладно тебе. Это всего лишь я. — Да будь ты хоть доктором Хоппером, — огрызнулась брюнетка. — Это не имеет значения. Я не говорю о своем детстве. Эмма замолчала на несколько долгих мгновений, наблюдая, как на челюсти Реджины снова ходят желваки. А затем, тихо произнесла: — Но я говорю с тобой о своем. — Я знаю, — кивнула Реджина. В животе у нее что-то болезненно сжималось. — И мне жаль, но я не говорю о своем детстве. — Но я… — Эмма, — прервала ее брюнетка настолько спокойным тоном, насколько еще была способна. — Я серьезно. Я не говорю о своем детстве. Эмма открыла рот, чтобы возразить. Чтобы накричать на нее. Обозвать ее всеми известными обидными словами, а затем выбежать из дома. Но потом она увидела, как резко побледнели щеки Реджины и как тревожно сплелись пальцы рук, замерших на коленях. Как она не могла заставить себя встретиться взглядом с Эммой, потому что понимала, что ее глаза близки к тому, чтобы наполниться слезами. Отметив все это, шериф закусила губу. Бывает время, когда можно подтолкнуть и надавить, но сейчас точно был не такой момент. Она сжала руку Реджины, а затем убрала ноги с ее колен и спустила их на пол. — Я, пожалуй, пойду, — тихо сказала Эмма. Реджина резко подняла голову. — Что? — требовательно спросила она. — Я думала, что ты сегодня останешься на ночь. — Я думаю, что мы немного перебарщиваем, — ответила Эмма, вставая на ноги. — Учитывая то, какие мы везучие, Генри обязательно поймает меня здесь и тогда он точно получит травму на всю жизнь. Думаю, мне лучше просто пойти домой. — Но, — пробормотала Реджина, отчаянно быстро моргая. — Я не хочу, чтобы ты уходила. — Но и разговаривать со мной ты тоже не хочешь, — Эмма произнесла это с улыбкой, чтобы снизить горечь своих слов. — Все хорошо. Я поняла. Я просто думаю, что мне лучше уйти сейчас, чем позже. — Ты имеешь в виду до того, как ты на меня обидишься? Эмма натянула свою голубую куртку. — Вроде того. Реджина вздохнула. — Эмма… — Все хорошо, — повторила шериф, зацепив большие пальцы за края карманов джинсов. — У тебя есть моменты, о которых ты еще не готова говорить. Я понимаю. Правда понимаю. Я просто хотела бы… - … чего? — Я бы хотела, чтобы ты доверяла мне так же, как я доверяю тебе. Внезапно, Реджина вскочила на ноги и взяла руки Эммы в свои, нежно сжимая. — Я доверяю тебе. Ты ведь и сама это знаешь. — Не настолько, чтобы поговорить со мной. — Я все время с тобой разговариваю! — О Генри, — грустно улыбнулась Эмма. — Или о работе. Или о том, как я тебя раздражаю. Но о себе — никогда. Никогда ни о чем настоящем. — Эмма… — Но все нормально, — продолжила блондинка, наконец, сжав ее руки в ответ. — Поверь мне, я ведь и сама не хочу подпускать людей слишком близко к себе. Я всего лишь надеюсь, что однажды, ты наберешься смелости, чтобы рассказать мне об этом. Реджина сглотнула. — Я… — Единственное, что меня немного беспокоит, — тихо добавила Эмма, выпуская руки Реджины и засовывая ладони обратно в карманы. — Это то, что сейчас на твоем лице написано, что я могу прождать вечно. Реджина не могла возразить. У нее не было права возражать. Потому что она прекрасно понимала, что тот самый момент, когда она расскажет Эмме о том, как она росла, станет моментом, когда она расскажет так же и о Злой Королеве, о которой блондинка ничего не знала. — Не вечно, — наконец выдавила мэр. — Но не… сейчас. Эмма слабо улыбнулась. — Полагаю, этого пока достаточно. Она повернулась к двери и ее плечи осунулись под курткой. На самом деле, Эмма не была удивлена — она была разочарована. Реджина выстроила вокруг себя такие высокие и прочные стены, что шерифу понадобится гораздо больше времени, чем эти несколько недель, чтобы пробиться через них. И ей было грустно осознавать, что та вмятина, которую ей уже удалось сделать, была настолько крошечной. Она потянулась к дверной ручке, с трудом подавляя вздох. Внезапно, она почувствовала, как теплая ладонь обхватила ее руку, затем Реджина развернула ее к себе и резко прижала спиной к стене. Поцелуй, которым атаковала ее Реджина был сдержанным и отчаянным, с закрытым ртом. Она притягивала лицо Эммы к себе руками, держа так крепко, как только могла, плотно зажмурив глаза. Блондинка ошарашено моргнула, прежде чем позволила себе погрузиться в поцелуй. Когда она начала отвечать, Реджина почти растаяла от облегчения. Ее поцелуй говорил Эмме, что ей жаль. Что она ненавидит себя, и что ей очень, очень жаль. В конце концов, именно Эмма снова отстранилась. Реджина нерешительно отошла от нее на шаг, выглядя невероятно испуганной тем, что если она даст блондинке возможность уйти, та убежит из ее дома не оглядываясь и никогда не вернется назад. Но Эмма, как всегда, не торопилась уходить. Она наклонилась вперед, прижавшись лбом ко лбу Реджины, и закрыла глаза. — Я не злюсь. Честное слово. Реджина кивнула. — Хорошо. — Но я здесь, рядом, — пробормотала блондинка. — И я заслуживаю того, чтобы ты тоже была рядом. Она снова почувствовала напряженность в теле Реджины, прежде чем брюнетка заставила себя еще раз кивнуть. — Я все еще могу прийти в пятницу? — спросила Эмма, поднимая взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как Реджина быстро вытерла пальцами кожу под левым глазом. — Конечно, — ответила брюнетка, пытаясь улыбнуться. — Я постараюсь приготовить что-нибудь, что ты на самом деле ешь. Эмма рассмеялась. — Ты слишком хороша для меня, — она снова взяла руку Реджины в свою и слегка ее сжала, а затем развернулась и открыла дверь. На этот раз, Реджина позволила ей уйти. * * * Следующим вечером, Эмма приехала домой после работы и застала Мэри Маргарет за мытьем посуды. Блондинка моментально застыла в дверях — лицо ее соседки было нахмурено, а рука так яростно скребла тарелку, что Эмме показалось, что она протрет в ней сквозную дыру. — Все хорошо? — медленно спросила она, прикрывая за собой дверь так тихо, как только могла. Мэри Маргарет не подняла взгляда от невидимого пятна, которое она оттирала. — Мы с Дэвидом поругались. — Оу, — выдохнула Эмма, чувствуя, как сжался ее желудок. — Из-за чего? — Как обычно, — пробормотала Мэри Маргарет. — Кэтрин. — Он… все еще не хочет от нее уходить? — спросила Эмма, скользнув на стул рядом с кухонной стойкой и наклоняясь над ней. — Нет, — пробурчала брюнетка и, наконец сдавшись, со звоном отбросила тарелку в раковину. — Он говорит, что не хочет делать ей больно. Он не хочет делать ей больно. — Мэри Маргарет… — Тебе не обязательно говорить мне, «я же тебе говорила», — вздохнула учительница. — Я знаю, что ты права. Ты всегда была права. Я просто… — Ты его любишь, — пожала плечами Эмма, сильно удивив свою соседку. — И он говорит, что любит тебя. Полагаю, у тебя есть право быть немного взбешенной. Мэри Маргарет облокотилась о край раковины и вздохнула. — Правда, я думаю, не настолько, как у Кэтрин. — Нет, — признала Эмма. — Вероятно, нет. Мэри Маргарет начала медленно сливать воду из раковины, оставляя там чистые тарелки на вечер. — Кажется, мне надо выпить. Эмма встрепенулась. — Это я могу устроить. Скотч подойдет? — Нормально. Спасибо. Эмма пересекла кухню, и пошарила в шкафчике, расположенном ближе к гостиной, в поисках бутылки. Когда она достала алкоголь, ее взгляд на мгновение упал на пакет, лежавший на журнальном столике. — Что это? Мэри Маргарет проследила за взглядом Эммы и тоже посмотрела на пакет. — О. Это доставили для тебя сегодня. — От кого? — Понятия не имею. Он лежал под дверью, когда я пришла домой. Эмма нахмурилась. Держа бутылку со скотчем в одной руке, она принесла ее на кухню, захватив по дороге пару стаканов и наполнив их жидкостью. В то время, как Мэри Маргарет устроилась за стойкой, взяв в руки свой напиток, Эмма вернулась в гостиную и подошла к кофейному столику, чтобы рассмотреть пакет поближе. Она узнала почерк еще до того, как успела прочитать свое имя. Убедившись, что Мэри Маргарет не смотрит в ее сторону, Эмма надорвала упаковку и заглянула внутрь посылки. Она вытащила оттуда толстую книгу в кожаном переплете, с запиской приклеенной на лицевой стороне. Маленький листок бумаги был исписан аккуратным почерком Реджины: «Возможно, я еще не могу разобраться со своим детством, но я хочу помочь тебе разобраться с твоим. В любой момент, когда ты будешь готова посмотреть на эти фотографии в трезвом состоянии, я буду рядом.» Она не подписала листок. Ей этого не требовалось. Как только незнакомое тепло начало разливаться в груди Эммы, она схватила записку двумя пальцами и оторвала ее от кожаной обложки книги. Под листком оказалось одно слово, выбитое идеальным золотым шрифтом. ФОТОАЛЬБОМ. Губы Эммы изогнулись в безумной улыбке, от которой заболели щеки, а сердце загрохотало в груди. Она перечитывала это слово снова и снова, игнорируя то, как озадачено звала ее Мэри Маргарет, безуспешно пытаясь привлечь ее внимание, пока зеленые глаза не начали наполняться слезами, а буквы не превратились в золотое пятно перед ней.