A Trail Of Destruction / Пути распада

Звук шагов эхом разносился по туннелю. За все время своего существования, его стены лишь однажды видели свет: когда, несколько месяцев назад, маленький мальчик с фонариком пробежал здесь в поисках крохотного проблеска надежды. И сейчас по ним снова прошелся луч света. При каждом тяжелом шаге человека, с потолка сыпались мелкие камешки. Меж каменных стен царила кромешная тьма, но голубые глаза Августа уверенно вглядывались в нее. Он привык к темноте. Он любил ее. Он поднял голову и обвел взглядом потолок туннеля, там, где яркий луч фонарика оставлял свой след. Но Август даже не моргнул. Ни разу. Он внимательно вглядывался в плоские камни, в самые темные уголки, в трещины, бегущие по острым выступам. Мужчина осматривал их медленно и спокойно. Но, через пятнадцать минут, он уже начал скрежетать зубами от досады. Ничего. Совсем ничего. Он не мог этого понять — Август был уверен, что что-нибудь здесь найдет. Вид гниющего дерева Реджины сегодня утром — медленно слабеющего и умирающего — заставил все внутренности мужчины заледенеть. Он проходил мимо мэрии, даже не глядя на яблоню, но каким-то образом почувствовал это. Почувствовал, что стены вокруг города начинают рушиться. Чувствуя… … чувствуя, как магия пытается просочиться обратно. Он снова окинул взглядом потолок шахты, тяжело вздохнув. Ничего. Там ничего не было. «Ты должен набраться терпения, » — твердил он себе, направляясь обратно к выходу из туннеля. Двигаясь, он направлял свет фонарика перед собой, хотя его глаза давно привыкли к темноте. Мужчина со стоном провел по ним руками и, в этот момент, яркий луч света отразился от чего-то, что было глубоко в стене. Нечто, что Август посчитал бы похожим на бриллиант, если бы посмотрел на него. Но Август не смотрел. Он снова вымученно вздохнул. Затем убрал ладонь от глаз и, не оборачиваясь, двинулся к выходу. * * * — Привет! — поприветствовал Генри, подняв взгляд на Августа, входящего в дверь закусочной. На его лице сияла все та же широченная улыбка, которая, кажется стала уже обыденной за последние несколько недель. — Привет, приятель, — ответил Август, присаживаясь за столик напротив мальчика. — Как дела? — Отлично! — выдохнул Генри, наклоняясь вперед над столом. — Все просто прекрасно. — Это я вижу. Ты выглядишь немного… взволнованным. — Эмма приходила к нам на ужин четыре раза за прошлую неделю, — все еще довольно улыбаясь известил мальчик. — Это потрясающе. Моя мама все время смеется, и Эмма, наконец-то, снова начала набирать вес, и все просто… счастливы. Это прекрасно. Все очень, очень хорошо. — Рад это слышать, дружок, — улыбнулся в ответ Август. Он отклонился назад, вытянув левую руку вдоль спинки сиденья. — Правда рад. Наконец-то у тебя появились причины так много улыбаться. Давно пора. В этот момент он заметил, что у Генри такие же, чуть неровные нижние зубы, как у Эммы. Мужчина почувствовал, как что-то в груди сжалось. — Забавно, правда? — спросил Генри, откидываясь на спинку стула. Август нахмурился. — Что именно? — Это, — Генри неопределенно махнул рукой, указывая вокруг себя. — Как все сейчас происходит. Как все вдруг изменилось. — В хорошую сторону? — Конечно, — кивнул мальчик. — Когда мы говорили о том, что они должны стать друзьями, я и не понимал, насколько это будет… правильным. Август наблюдал за Генри, пока он говорил: глаза ребенка возбужденно сверкали при каждом слове, хотя малыш качал головой, сам с трудом веря в то, что сказал. Но потом он произнес следующую фразу и, кажется, даже часы перестали тикать. — Я никогда не думал, что Эмма будет так доверять ей. В ту же секунду, Августу показалось, что нечто твердое и металлическое ударило его по затылку. Он резко втянул воздух и прищурился. Генри заметил это и озадаченно моргнул. — Что? Август поспешно нацепил улыбку. — Ничего, — ответил он. Но его пальцы отбивали быстрый ритм на кожаной обивке сиденья, а морщинки вокруг глаз стали глубже. — Все нормально. — Ты лжешь, — тихо сказал Генри. — С чего ты взял? — парировал Август. — Мой нос не растет. — Очень смешно, — проворчал мальчик. — Август. Ты странно себя ведешь. В чем дело? Август открыл рот, чтобы солгать, как он обычно и делал. Он уже настроился рассмеяться и отрицать это. Вести себя с Генри, как с десятилетним ребенком, а не как с не по годам взрослым молодым человеком, чем он часто удивлял окружающих. Он собирался сделать все это, но вдруг остановился. Генри проследил, как мужчина глубоко вздохнул, как будто готовился к какой-то битве. — Просто… — медленно начал он, уперевшись взглядом своих пронзительных глаз в стол. — Я тут думал кое о чем. О чем изо всех сил старался раньше не думать. Генри замешкался. Каким-то образом, он знал, что последует дальше. — Твоя мама… — продолжил Август, тяжело вздыхая. — Эмма доверяет ей. Действительно доверяет. И это здорово, и волнующе, и на самом деле огромный шаг для них обеих. Но, Генри… это так же влечет за собой несколько проблем. Все тело Генри похолодело, но затылок покалывало от выступившего пота. Когда он наконец заговорил, его голос был низким. — Потому что она доверяет ей больше, чем кому-либо за всю свою жизнь, — тихо сказал мальчик. — И, когда она узнает правду… ей будет в сто раз больнее. Внутри Августа что-то дрогнуло. — Ты тоже об этом думал? Мальчик кивнул. — Не понимаю, как мы не учли эту проблему. До того, как все это начали. Август вздохнул, откинув голову на кожаное покрытие сиденья. — Не знаю, малыш. Мы просто… мы были так поглощены мыслями о проклятии… так увлечены тем, что все, что нам нужно сделать — это заставить Эмму поверить в него. — Но вместо этого… мы заставили ее поверить в мою маму, — грустно закончил Генри. — Точно, — кивнул Август. — И это ее убьет. Он не преувеличивал, и они оба это знали. Когда Мо напал на Эмму, он вырвал что-то из нее: ту резкость и остроту, которые всегда помогали ей прокладывать путь сквозь все, с чем ей приходилось сталкиваться. Но в тот момент они притупились, а теперь стали совсем тупыми. Эмма стала мягче, беззащитней. Она вздрагивала от громких звуков и цеплялась за Реджину, потому что была искренне уверена, что брюнетка — единственный человек во всем мире, который не причинит ей вреда. Она узнает правду. Они оба понимали это. И, когда это случится, Эмма, возможно, уже никогда не сможет восстановить свою защитную броню и острый внутренний стержень. Август вздохнул. Это не будет его виной, но это определенно будет тем, что он спровоцировал. И мужчина не был уверен, что сможет вынести вид того, как Эмма снова разбивается вдребезги. — В этом-то и проблема, малыш. — Я знаю, — ответил Генри, с силой выдохнув вверх, откидывая воздухом волосы со лба. — В смысле… Проклятие должно быть снято. Я это понимаю. Но… такое чувство, что исправив то, что сделала моя мама, мы тем самым разрушим намного больше. Она наконец-то счастлива, Август. Они обе счастливы. Я не хочу быть тем человеком, который разрушит это. — Она, вроде как, сама все разрушила, приятель, — низким голосом ответил Август. — Но я тебя понял. И, если честно… Я даже не представляю как они обе смогут оправиться от этого. Я не уверен, что они вообще смогут. Генри нахмурился, глядя на стол. — Особенно, если Эмма узнает обо всем только в тот момент, когда проклятие падет, — пробормотал мальчик себе под нос. — Я имею в виду, вместо того, чтобы узнать потому, что ей рассказали. Последовала пауза. Август посмотрел через стол на мальчика, который не поднимал на него взгляд: его карие глаза сузились и не отрывались от полной кружки горячего шоколада, зажатую в детских ладошках, а лоб был нахмурен от глубокой задумчивости. Август прочистил горло. — Ты… ты думаешь, Реджина сделает это? Расскажет ей? — Нет, — твердо сказал Генри. — Но я бы хотел этого. Теперь Эмма ей доверяет и, может быть, послушает ее. Возможно, она сможет понять это, если ей расскажет именно мама. Август поймал себя на том, что согласно кивает. Он ни на секунду не сомневался, что если Реджина расскажет Эмме правду, если она сама поведает ей, кем является на самом деле… это будет лучшей возможностью заставить блондинку поверить. Заставить ее понять. А еще он с такой же уверенностью знал, что этого никогда не произойдет. Он вздохнул, снова откидываясь на спинку сиденья. Потому что Реджина боялась: Август знал это наверняка, просто заметив то, как она смотрит на Эмму. Она боялась того, что чувствует, того, что это на самом деле значило. Того, что она потеряет, если Эмма узнает о ее порочном, грязном и постыдном прошлом. В то время, как Генри медленно потягивал свое какао, Август почувствовал, как в груди у него снова зашевелилась горечь. Проклятие существует и оно должно быть разрушено. И разрушить его — было предназначением Эммы. Но, по-видимому, на пути к этому, ей было суждено разрушить и саму себя. Август с силой стиснул зубы, задаваясь вопросом: почему мир всегда так стремится сделать это с ней. * * * — Я могу поклясться, что совсем недавно ты заявила мне, что хочешь свести эти совместные ужины до минимума, — сказала Реджина. Она стояла возле раковины, погрузив руки по самые локти в мыльную воду, и лукаво улыбаясь при этом. Эмма шлепнула ее кухонным полотенцем, которое держала в руке. — Ты в любой момент можешь перестать пускать меня в дом, если тебя это напрягает. — Я не говорила, что меня это напрягает, — ответила Реджина, передавая ей тарелку. — Я просто отметила, что ты — большая врушка. — А что я могу поделать, если ты готовишь намного вкуснее, чем Мэри Маргарет?! — Уверена, превзойти ее в этом было не сложно. — Она готовит неплохие завтраки. Но, по какой-то причине, ее кулинарные навыки ухудшаются в течение дня. — Вероятно потому, что днем она отвлекается, думая о том, чтобы побыстрее сбежать на встречу со своим кобелем-изменщиком. — Реджина. — Что? Возможно, это правда. Кроме того, — продолжила она, глядя на тарелку в руках Эммы, которую та не вытирала. — Я ее почти понимаю. Эмма чуть не упала с кухонной стойки. — Ты тоже думаешь о Дэвиде?! — Нет, дорогая, — спокойно ответила Реджина, выпуская воду в водосток. — Но я определенно отвлекаюсь весь день, думая о тебе. Щеки Эммы моментально вспыхнули. — Реджина, — проговорила она. — Генри может тебя услышать. — Все нормально. Он занят домашним заданием. — О, тогда ладно. Мы ведь обе знаем, что парень всегда делает то, что ему говорят. Ухмыляясь тому, как Эмма вдруг каким-то образом оказалась прижатой к кухонной стойке, Реджина сделала к ней шаг. Она отметила, как зеленые глаза сразу потемнели. — Яблоко от яблони… — пробормотала она, опустив глаза к впадинке у основания шеи Эммы. Блондинка вдруг поняла, что вовсе не хочет знать, кого из них имела в виду Реджина. Она с трудом вздохнула и слегка подтолкнула Реджину в плечо. — Ты же знаешь, что мы не можем заниматься этим здесь, — мягко проговорила Эмма. — Разве не можем? — задумчиво протянула Реджина. — Нет, — ответила блондинка. — Генри в соседней комнате, Реджина. Я не знаю, заметила ты или нет, но он очень догадливый и любопытный маленький засранец. — Верно, — промурлыкала Реджина. — Но мы можем вести себя тихо. — Реджина. — Хорошо, может только одна из нас может, — сказала она, хитро сверкнув глазами. Эмма тут же бросила на нее суровый взгляд и скрестила руки на груди. — О, ну что? Я просто пошутила. — Вам следовало бы знать, мадам мэр, что ваши шутки совсем не смешные. Реджина рассмеялась и, наконец, отступила на шаг, давая Эмме возможность вздохнуть. — Мои шутки просто уморительны, — сказала она голосом, в котором был слышен едва сдерживаемый смех и сарказм. — И это еще одна из моих многочисленных черт, перед которыми ты не можешь устоять. Эмма покачала головой, изо всех сил пытаясь не рассмеяться. Ни одна из женщин не заметила, как едва слышно скрипнула дверь кухни, и в проем заглянула пара карих прищуренных глаз. — Тебе стоит прекратить говорить такие вещи, — сказала Эмма, снова легонько шлепнув Реджину полотенцем по бедру. — Твое самомнение итак уже чересчур раздуто. Еще немного и оно так наполнится горячим воздухом, что ты взлетишь, как воздушный шарик. — У меня огромное количество поводов для самодовольства, мисс Свон, — холодно парировала Реджина, выхватывая полотенце из рук блондинки и качая головой, когда та захихикала. — Тебе не повредит время от времени ценить меня за все мои потрясающие качества. Наконец, Эмма перестала смеяться, но легкая улыбка все еще играла на ее губах. — Ты же знаешь, что я ценю. И Реджина улыбнулась в ответ. — Да, — ответила она, аккуратно складывая полотенце и вешая его на крючок. — Полагаю, что знаю. Генри внимательно наблюдал за тем, как они на мгновение застыли, глядя друг на друга. Он нахмурился: обе его матери едва заметно улыбались, уголки их губ были приподняты вверх всего на полмиллиметра. И все же, глаза обеих женщин блестели, а от порозовевших щек, так и исходило тепло, отчего казалось, что они обе светятся. Они выглядели… сияющими. Счастливыми. Как принц в лесу, когда он понял, что его кольцо ведет его именно туда, где он хочет быть. Генри медленно закрыл дверь, еще больше нахмурив лоб. «Это не правильно, » — говорил он себе, возвращаясь на свое прежнее место на полу в гостиной. — «Они просто друзья. Вот и все. Они не… Снежка и Чарминг. Они не нравятся друг другу настолько сильно.» Но затем, мальчик услышал взрывы смеха, раздающиеся с кухни, когда Эмма снова завладела полотенцем и шлепнула Реджину по бедру. И он видел блеск в их глазах, когда они вернулись в гостиную, чтобы присоединиться к нему. * * * Он улыбнулся им обеим, а сердце тревожно сжалось в груди. Все не так, как я планировал. Генри проглотил привкус горечи во рту, стараясь не смотреть на Эмму и Реджину, которые уселись на диван, бок о бок. Но было слишком поздно: он уже чувствовал это. Он видел, как они смотрели друг на друга, даже не поднимая глаз. Он не понимал? Не совсем. Он не понимал, почему они так улыбаются. Он не понимал, почему они все время переглядываются. … за исключением того, что он точно знал, почему. Он прочитал достаточно сказок, чтобы понимать, что означает этот взгляд. Он видел, как Мэри Маргарет смотрела на Дэвида, когда он проходил мимо с Кэтрин, и мальчик точно знал, как выглядит любовь, когда она плещется в чьих-то глазах. Но он не хотел понимать. Потому что уже сейчас все было слишком сложно: рано или поздно, это сломает их обеих. А теперь стало еще хуже. А хуже итак уже было некуда. — В какой момент в истории человечества, — сказал Генри, прижимаясь плечом к руке Эммы. — Это выглядело хорошо? — Это были восьмидесятые, Генри, — ответила Эмма, подтолкнув его. — Ты всерьез считаешь, что через двадцать лет, ты посмотришь на этот миленький костюмчик, который надет на тебе сейчас, и будешь думать, что выглядел как крутой перец? Подумай еще раз, пацан. Этот поезд уже уйдет. Генри хихикнул, указывая на скомканную фотографию, на которой Эмма была в джинсовом комбинезоне и потертых белых кроссовках. — Ничто не сравнится с этим, — засмеялся мальчик, вынимая фотографию из пальцев блондинки, чтобы рассмотреть ее поближе. Реджина заметила, как Эмма вздрогнула, с трудом сдерживая себя, чтобы не протянуть руку и не выхватить снимок обратно. — Что ж, — сказала Реджина, через пару секунд, подождав, когда румянец начнет возвращаться на побледневшие щеки Эммы. — Я и не знала, что вырастила такого дерзкого модника. Скажи, Генри, у тебя уже есть какие-то предположения по поводу осенней линейки одежды? — Мам. Твои шутки не смешные. — Я же говорила, — пробормотала Эмма, выдавив улыбку. Ее плечи слегка расслабились, и Реджина позволила себе выдохнуть. — А я тебе говорила, — ответила она, мило улыбаясь. — Что мои шутки — уморительные. Эмма и Генри встретились взглядами и их глаза одновременно закатились. В этот момент, Реджина почувствовала это привычное, неизменное ощущение одиночества — непреодолимое чувство того, что им обоим будет лучше вдвоем, без нее. Но, затем, Генри повернулся к ней. Она сидела на краешке дивана, отдельно от них, в то время, как мать и сын, одинаково скрестив ноги, разместились на полу, а перед ними лежал все еще пустой фотоальбом Эммы. Мальчик улыбнулся Реджине. — Ты собираешься нам помогать? Она открыла рот, чтобы ответить. Чтобы сказать «да» и присоединиться к ним на мягком ковре. Но потом она увидела, как Эмма медленно повернулась и посмотрела на сына, который стоял на коленях рядом с ней. В ее зеленых глазах отражалась тревога, но они все еще радостно блестели, когда она смотрела на улыбку, расползающуюся по лицу мальчика. Внезапно, тяжесть одиночества, сковавшая ее внутренности, пропала. Реджина улыбнулась сыну. — Думаю, Эмме уже достаточно помогают, Генри, — тихо сказала она. — Продолжайте вдвоем. Я буду здесь, если понадоблюсь. Эмма бросила на нее обеспокоенный взгляд, ожидая увидеть обиженную Реджину в углу дивана. Вместо этого, она увидела, что брюнетка спокойно смотрит на нее с теплотой во взгляде. Женщина кивнула ей, побуждая продолжать. Когда Эмма вернулась к альбому, а Генри устроился рядом с ней, Реджина молча наблюдала за тем, как они начали сортировать фотографии. Она заметила, что Генри задает блондинке много вопросов: сколько ей было лет, где она жила. О том, какой была та или иная приемная семья, каким был их дом. Реджина также отметила, что Эмма не на многие вопросы отвечала или не отвечала на них развернуто, но, когда она это делала, ее ответы были тихими и напряженными. Но, по крайней мере, они были. Они медленно просачивались из нее наружу. Следующие полчаса Реджина наблюдала за их совместными действиями. Фотографии были разложены в каком-то порядке, над которым Генри истерически хохотал, поскольку он, похоже, полагал, что эта последовательность была основана только на том, насколько растрепанными были волосы Эммы на снимках. Наконец, Эмма, заметно нервничая, взяла у Генри клей, который он ей передавал. Она сделала глубокий вдох, открыла первую страницу и приклеила на нее фото. Это была ее первая фотография: вырезка из газеты, через три дня после того, как ее нашли на обочине. Реджина закусила нижнюю губу, глядя, как Эмма дрожащими руками разглаживала тонкую бумагу на странице книги. Когда кончики ее пальцев достигли углов вырезки, блондинка выпустила из легких воздух, только сейчас заметив, что задержала дыхание. Эмма мягко постучала пальцами по странице: она сделала это. Вот так. Этот крошечный, робкий жест, так сильно напомнил Реджине маленькие невинные причуды ее сына, что она резко втянула ртом воздух. И в этот момент она поняла — во вспышке чего-то, похожего на огонь — что она чувствует каждый раз, когда думает о Генри: тепло. Сильнейшее. Большое и маленькое одновременно. Как будто она была настолько переполнена любовью к нему, что ее тело могло бы быть просто раздавлено от такого веса. А затем она перевела взгляд на Эмму и поняла, что этот вес в груди ничуть не уменьшается. На самом деле, он, кажется, даже вырос. Ее ребра заболели, пытаясь удержать его. Генри и Эмма услышали ее вздох и подняли глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как она прижимает руку к сердцу. — Мам? — сказал Генри, нахмурившись. — Все хорошо? Взгляд Реджины на секунду метнулся к Эмме, которая молча смотрела на нее, слегка сощурив глаза. Реджина сглотнула, ожидая, чтобы жжение в груди хоть немного утихло. — Я в порядке, дорогой, — улыбнулась она. Потому что она действительно, действительно была в порядке. А еще она была в ужасе, сгибаясь под тяжестью того, насколько выросло и увеличилось ее сердце за последние несколько месяцев. Это было все равно, что нести корзину яблок, которая не прекращала наполняться. — Ты уверена? — тихо переспросила Эмма, отметив то, как горели щеки Реджины. Реджина кивнула, убирая руку от груди. — Уверена, — ответила она, все еще улыбаясь. — У меня все просто отлично. * * * — По крайней мере, — сказала Реджина, возвращаясь в гостиную, спустя полчаса. — Генри засыпает намного быстрее, когда ты здесь. Очевидно, ты его утомляешь. — Я на многих людей так действую, — парировала Эмма, опуская взгляд на открытый альбом. Они с Генри успели заполнить четыре страницы до того, как Реджина уложила его спать. Брюнетка вернулась, ожидая увидеть, что Эмма все еще работает над страницей, которую они не закончили, но, как и в предыдущие вечера, она просто смотрела на нее. Ее плечи снова поникли. Реджина, нахмурившись, присела на самый краешек дивана. — Эмма…? — Для чего все это, Реджина? — спросила Эмма. Ее слова прозвучали быстро и резко, удивив их обеих. — Прошу прощения? — Это, — Эмма подтолкнула альбом тыльной стороной ладони. — Почему ты подарила его мне? Реджина на секунду открыла рот, затем снова закрыла. Тяжело сглотнула. — Я уже говорила тебе. Я… — Нет, — прервала ее Эмма ровным голосом. — Не надо всего этого дерьма по типу «Я хочу, чтобы ты приняла свое детство». Это чушь собачья. Я на это не куплюсь. Тут есть что-то еще — ты пытаешься меня чему-то научить. Чему? Реджина моргнула. — Тебе действительно нужно об этом спрашивать? — Реджина. Серьезно, — она вздохнула, закатывая глаза. — Для тебя не будет никакой разницы — я уже здесь. Ясно? Я твоя. Ты меня получила. Тебе не обязательно делать такие вот штуки, только потому, что ты хочешь, чтобы я осталась. Лицо Реджины потемнело. — Что…? Я вовсе не поэтому делаю это, Эмма. С чего ты так решила? — Потому что это единственное предположение, которое имеет хоть какой-то смысл. — Что ж. На самом деле в этом нет никакого смысла. И это предположение не верно. — Тогда скажи мне, — Эмма наклонилась вперед, упираясь локтями в колени. — Скажи мне, зачем ты это делаешь? — Эмма… — Скажи. Реджина втянула воздух сквозь зубы и прищурилась. Она еще пару мгновений сверлила взглядом лицо Эммы, оценивая раздраженный хмурый взгляд, из-за которого осунулось все ее лицо. Наконец, она тоже наклонилась, выпустив нижнюю губу, которую до этого закусила передними зубами. — Потому что ты выжила, Эмма, — просто ответила она. — Ты пережила то, что он сделал. Но ты никогда не позволяешь себе увидеть это: ты видишь в себе только того, кто проиграл. — Я не… — Нет, — остановила ее Реджина, протянув руку и заправив выбившуюся светлую прядь волос за ухо Эммы. Ее пальцы задержались на мгновенье возле глубокого серого шрама, который тянулся вниз по ее виску. — Перестань, перестань себя принижать. Ты, кажется, даже не понимаешь, что сделала, и это сводит меня с ума. Вот почему я это делаю. Все, чего я хочу — это чтобы ты увидела то, что вижу я. Ты — та, кто умеет выживать в любой ситуации. Ты — герой. Ты — именно тот спаситель, которого видит в тебе Генри, но ты сама, кажется, до сих пор в полнейшем ужасе даже от мысли об этом. Эмма сглотнула, чувствуя прохладу ладони Реджины, прижатой к ее лицу. Она ни разу не моргнула, глядя в глаза напротив. — Реджина, — печально сказала она. — Ты… ты ошибаешься. Я не спаситель. Я даже не та, кто умеет выживать. Я ходячая неразбериха. Я разбита и… ты — единственное, что поддерживает меня и помогает собраться. Знаешь, то, что ты посадила меня разбираться с кучкой старых фотографий, не поможет собрать все кусочки воедино. Повисла пауза. Затем Реджина вздохнула и наклонилась, чтобы поцеловать спутанные локоны Эммы. — Я знаю, — пробормотала она в ее волосы, прикрыв глаза. — Я все понимаю. Это не то, чего я добиваюсь. — Тогда, чего…? — Ты — мой герой, — спокойно сказала Реджина. Она почувствовала, как тело Эммы напряглось. — А то, что ты даже не видишь этого… я не могу этого допустить. Я не позволю, чтоб было так. Потому что ты — победитель и ты — герой. А ты позволяешь себе видеть только трещины. — Трещины никуда не исчезают, — пробормотала она, вдыхая запах рубашки Реджины. — Я знаю, — ответила брюнетка. — Скорей всего, они никогда и не исчезнут. Они есть и всегда будут. Но… это боевые шрамы, Эмма. Ими можно гордиться. Ты через многое проходишь, ты так упорно борешься, и ты заслуживаешь, чтобы у тебя было что-то, что может это показать. Эти фотографии — твоя история. Это то, что тебе удалось победить. Эмма сглотнула. — Реджина… — Я всего лишь хочу, чтобы ты это увидела, — пробормотала она, зажмуриваясь. — Вот и все. Хочу, чтобы ты увидела бойца, которого вижу я. Потому что, возможно, если ты начнешь ценить то, что ты пережила… может быть тогда ты, наконец, перестанешь думать о себе, как о ком-то, кто был сломлен, а увидишь в себе ту, которая стала сильнее.