A Trail Of Destruction / Пути распада

Реджина сидела, уткнувшись взглядом в свою кофейную кружку. Ее лицо было болезненно-серого цвета. Генри наблюдал за ней с другой стороны барной стойки, покачивая ложку между пальцами. Он съел только половину хлопьев, когда вдруг внимательно посмотрел на мать, и, поняв, насколько больной она выглядит, вообще перестал есть. Он понимал, что этим утром она будет нервничать. Он также понимал, что она будет вымотанной: мальчик провел с ней всю ночь и слышал, как она плакала ранним утром, уткнувшись лицом в подушку, в тщетной попытке не разбудить сына. И поэтому он понимал, что она все еще будет болезненно, безутешно печальна. Но чего он никак не ожидал, так это того, что она будет выглядеть настолько сломленной. Генри проглотил хлопья, которые держал во рту и внимательно посмотрел на мать. — Так… ты всегда была злой? — спросил он. Вздрогнув, Реджина оторвала взгляд от своего остывающего кофе. Когда она поняла, что в голосе сына звучал неподдельный интерес, а не злоба, у нее внутри все сжалось. — Нет, Генри, — вздохнула она. — Я не всегда была злой. — О, — промолвил мальчик, снова опуская взгляд на тарелку с хлопьями. Они уже размякли и наполовину утонули в молоке. — Знаешь, в книге не рассказывается, как это произошло. — Знаю, — ответила она, выпрямляя спину. — Я ее почитала. Эта книга умалчивает о многих вещах. Генри кивнул. — Ты мне расскажешь? Он заметил, как его мама вздрогнула. Снова посмотрев на кружку, зажатую между ее ладоней, женщина прочистила горло. — Это… это не самая приятная история, Генри. Было очень темное время, и происходило много плохих вещей. Некоторые из них случились со мной, но многие — из-за меня. Генри обдумывал слова матери так сосредоточенно, что на его лбу появились морщинки. Он окинул взглядом сидящую напротив женщину: ее слегка ссутулившиеся плечи, лицо без косметики и серебристый халат, который она накинула, потому что все еще не смогла заставить себя сходить в душ. — Но ты изменилась, — сказал он наконец. — Произошло что-то плохое и ты стала злой. Тебе было больно. Но теперь тебе больше не больно, а значит, ты больше не злая. Реджина вздернула бровь. — Ты полагаешь, что все вот так просто? Она была готова закричать от того скепсиса, который рвался из нее наружу. Но то, как ее сын кивнул с абсолютной уверенностью, каким-то образом заставило это чувство отступить. — Да, — ответил он, опуская ложку в тарелку с хлопьями и оставляя ее там. — Мам. Ты влюбилась в Эмму — а она Спаситель. Продукт Истинной любви. Она хорошая и, раз ты ее любишь, значит, ты не можешь быть злой. Это просто… это невозможно. — Но она тоже меня любит, — с горечью проговорила Реджина, стараясь не вздрогнуть от того, что обсуждать это вслух все еще было непривычно. — Так что, может она больше не хорошая. Может наоборот — любовь ко мне сделала ее злой. Генри протянул руку и шлепнул ее по тыльной стороне ладони. Реджина отдернула ее со стола и прижала к груди. — Ау! — Прекрати! — твердо сказал он, упираясь локтями в стол. — Ты уже рассказала мне. Дело сделано — теперь я знаю. И я собираюсь тебе помочь. Но я не смогу это сделать, пока ты слишком занята тем, чтобы киснуть и жалеть себя. Реджина уставилась на него, сузив глаза, не зная, разозлиться на сына или рассмеяться, потому что сейчас он был так сильно похож на Эмму. — Она дурно на тебя влияет, — пробормотала брюнетка. Генри усмехнулся. — На тебя она тоже плохо влияет, — весело парировал он. — Ты хоть помнишь, что на прошлой неделе, ты ушла из дома в мятой рубашке? Реджина в шоке уставилась на него. — Не было такого. — Еще как было, — фыркнул он. — Ты пару раз по ней утюгом провела. И она выглядела не как обычно. — У меня было мало времени, — возмутилась Реджина. — Я очень занятая женщина, знаешь ли, Генри. — О, я в курсе, — ухмыльнулся мальчик. — Забавно — ты думаешь, что я не замечаю таких вещей только потому, что мне десять. Но я замечаю. Каждую такую мелочь. Реджина подозрительно сузила глаза. — Хочешь сказать, что ты действительно обратил внимание на то, что моя рубашка была слегка помята? Генри не моргнул. — Ага. Но Реджина внимательно наблюдала за ним и заметила тень улыбки, мелькнувшую на его губах, когда он это произносил. Брюнетка вздохнула. — Нет, — тихо произнесла она, наконец выпустив чашку с кофе и скрестив руки на столе. — Ты бы этого не заметил. Ты заметил шоколадные хлопья. Ты заметил, что Эмма стала появляться здесь каждый вечер. Ты заметил, что я стала счастливее и то, что именно Эмма делала меня такой, но ты бы не заметил, что у меня не было времени заняться стиркой. Ухмылка Генри чуть дрогнула. — А вот и заметил. Реджина тут же вздернула бровь. — Я так не думаю, молодой человек, — сказала она низким голосом. — Кто тебе сказал? — Кто мне сказал что? — взвился Генри. — Вас с Эммой я сам заметил! — Не спорю, — спокойно согласилась Реджина. — Но рубашка… Ты не замечаешь, даже когда твои рубашки не выглажены, что уж говорить о моих. — Мам… — Отвечай, — твердо сказала она, выгибая бровь. — Сейчас же. Странно, что даже со спутанными после сна волосами и в пижаме, Реджина могла выглядеть так устрашающе. Генри насупился, глядя на ее гордую осанку и проницательные глаза, и застонал. Сжав кулаки на коленях, он уперся взглядом в стол и пробормотал так тихо, как только мог. — Август. Реджина моргнула. Прошло несколько мгновений, прежде чем это имя пробилось до ее сознания. И затем: — Август?! — Он хороший, мам, — промямлил Генри, вздрогнув от неожиданности. — Он в три раза тебя старше! — прошипела она. — Почему он все еще крутится вокруг тебя, да еще и обсуждает с тобой мою одежду?! Генри надулся, не отрывая взгляда от стола между ними. — Он — мой друг. — Он — мелкий назойливый паразит, — выплюнула Реджина. — Он даже хуже Голда. Что он пытался сделать с тобой? Все это время он пытался нас рассорить? Пытался настроить тебя против нас? Голос матери звучал почти истерично, и Генри вдруг поднял голову, испуганно нахмурив лоб. Он сглотнул и, вытянув руку, сжал пальцами ладонь Реджины. — Нет, — коротко и четко проговорил мальчик. — Нет. Он… ничего подобного не делал. — Генри, — покачала головой Реджина. — Нельзя всегда быть таким доверчивым. Так легко верить в то, что каждый… — Он из твоего мира, мам, — прервал ее Генри. Рот Реджины, приоткрытый, выражая явное презрение, резко закрылся. — Прошу прощения? — Август, — повторил Генри, чуть понизив голос. — Он из Зачарованного Леса. Реджина моргнула. Во рту неожиданно пересохло. — Это не правда. — Правда, — просто ответил Генри. — Я видел его ногу. — Его… ногу? — Она деревянная, — пояснил мальчик. — И она такой не была до того, как Эмма приехала в Сторибрук. Реджина резко втянула воздух, впитывая эту странную информацию, поступившую от сына, растерянно скользнув взглядом по его лицу. В следующее мгновение твердое и острое осознание ударило ее в грудь. Генри молча наблюдал, как она подалась вперед. — Он… сын Джепетто? Генри криво усмехнулся. — Он — Пиноккио. — Но… — пробормотала Реджина, качая головой. — Он… как…? — Он сбежал через то же дерево, что и Эмма, — тихо пояснил мальчик. — Через тот же шкаф, через который она попала сюда. Реджина вздрогнула: она невероятно живо помнила тот день. Она помнила темный, металлический привкус победы, приправленный привкусом чего-то горького: чего-то, что ее беспокоило. Чего-то, что беспокоило ее на протяжении двадцати восьми лет, пока копна светлых волос и большие, смущенные зеленые глаза не появились на ее пороге. Забавно, что именно в тот момент это беспокойство и тревога исчезли. Что мысли об Эмме до сих пор наполняют ее только теплом и облегчением. — Эмма… знает об этом? — Нет, — резко ответил Генри. — Она все еще ему не верит. Она думает, что он сошел с ума. Реджина вздохнула. — Не сомневаюсь. Она такая же непробиваемая, как и дерево, из которого он сделан. Генри рассмеялся. — Я думал, ты ее вроде как любишь? — Люблю, — снова вздохнула Реджина, закатив глаза. — Я очень сильно ее люблю. Но она все равно идиотка. Даже ты это можешь заметить. Генри усмехнулся, предпочитая никак это не комментировать. Они просто улыбались друг другу, наслаждаясь этим моментом, который, впервые за последние несколько месяцев, был абсолютно лишен напряжения и обязательств. Возможно, даже за последние несколько лет. Впервые с тех пор, как Генри сел в автобус до Бостона, он смотрел на свою мать с легкой улыбкой, которая говорила ей, что он ее любит и верит в нее, даже если еще не до конца доверяет. И она тоже просто смотрела на него, выражая в этом взгляде все свои чувства и эмоции. Когда Генри наконец заговорил, его голос звучал на удивление робко: — Знаешь, ты должна рассказать ей. По какой-то причине, эти слова, какими бы правдивыми они ни были, заставили ее сердце болезненно сжаться. Ее лицо исказилось, а беззаботная, радостная улыбка, которую так легко вызвал ее сын, пропала с ее губ. Ее руки сжались в кулаки на плоской поверхности стола и Реджина тяжело вздохнула. — Да, — сказала она так тихо, что это было почти шепотом. — Я это понимаю. От одной только мысли об этом все ее тело пронзила резкая боль. Одной мысли о том, чтобы рассказать Эмме правду, было достаточно, чтобы мышцы заныли, а глаза наполнились слезами. Реджина слишком ясно представила себе лицо Эммы, и именно это причиняло ей боль: она ощущала свое тело каменным скелетом потерпевшего кораблекрушение человека, лежащего на дне океана, под тяжестью давящей на него сверху тонны воды. Но мысль о другом варианте… о том, чтобы не говорить ей… каким-то образом, была еще хуже. Она выражалась в слабой улыбке Эммы, рассыпающейся от разочарования, и в ее зеленых глазах, которые тускнеют каждый раз, когда Реджина отстраняется от нее. В горьком осознании того, что Эмма любила ее, но она любила не ее. Ее пропитанный водой кремневый скелет внезапно раскололся на две части, и Реджина в этот момент поняла, что Эмма на самом деле не любит ни одну из них. Ни мэра, которая была зла и сломлена, но так отчаянно желала кого-нибудь рядом с собой. И уж точно не Королеву, которая была зла и сломлена, но не желала никогда больше никого к себе подпускать. Реджина застонала, уронив голову на руки. — Это просто невозможно. Она не знала, зачем сказала это, и уж точно не знала, каких слов ожидала от Генри, чтобы заставить ее чувствовать себя лучше. Но она все равно произнесла это, и ждала от своего десятилетнего сына ответа. Реджина ненавидела себя за то, что взваливает это все на него, опираясь на ребенка, но единственное, что она знала наверняка — это то, что у нее больше не хватит сил, чтобы сделать что-то еще. Когда он наконец ответил, легче ей не стало. — Если ты расскажешь ей… — медленно, почти нервно спросил мальчик. - … это разрушит проклятие? Реджина еще сильнее зажмурила глаза, спрятанные за пальцами, и сглотнула. — Я не знаю, — честно призналась она. — Потому что я не уверена, что вообще хоть что-то способно разрушить это проклятие. — Любое проклятие можно разрушить, — сказал Генри, с точностью повторяя слова, которые так много раз читал в своей книге. — А истинная любовь — это самая могущественная магия в мире. Эта фраза была самой болезненной. — Я знаю это, Генри, — тихо ответила Реджина, поднимая на него взгляд. Ее голос дрогнул, но она предпочла не обращать на это внимания. — Но то, что происходит между мной и Эммой… это не… Это не Истинная любовь. Глаза Генри моментально расширились от возмущения. — Но… — Нет, Генри, — мягко прервала его Реджина. — Мне жаль. Но это не она. И это не из-за того, что я не люблю Эмму — потому что, я люблю ее. Очень сильно. Просто… проблема не по части любви. Генри на мгновенье нахмурился, пока к нему приходило осознание того, о чем она говорит. После чего его лицо исказилось, как от боли. — Пока она не узнает, кто ты есть на самом деле, — медленно проговорил он, сжимая пальцы вокруг своей тарелки с хлопьями. - … это никогда не сможет быть Истинной любовью. Реджина улыбнулась ему настолько печально, что во всей комнате, казалось, стало намного холоднее. — Именно, — тихо подтвердила она. — Она думает, что любит меня, Генри, но это не так. Не по-настоящему. — Разве это… — начал Генри, понимая еще даже до того, как успел закончить свой вопрос, что он звучит наивно оптимистично, даже по его собственным меркам. — Разве это действительно настолько важно? Реджина только выдохнула, ее улыбка дрогнула. — Я обманываю ее, Генри, — мягко пояснила она. — Каждый божий день. И такая любовь недостаточно сильна, чтобы разрушить хоть какое-то проклятие. Поверь мне. Вспомнив Мэри Маргарет и Дэвида, который все еще любил другую женщину и полагал, что ему все сойдет с рук, если он ей ничего не расскажет, Генри, наконец-то, позволил себе понять. — Ох, — вздохнул мальчик. Реджина нахмурилась так же, как и он. — Именно. — Но, если рассказать Эмме, — настаивал мальчик, чуть сморщив нос. — Если она узнает правду — это может разрушить проклятие? Реджина грустно на него посмотрела. — Ох, Генри, — вздохнула она. — Ты действительно веришь в то, что она будет и дальше любить меня, после того, как я ей все расскажу? Генри замешкался. — Это же Эмма, — тихо произнес он через мгновенье. — Она может тебя удивить. * * * Хотя Реджина и чувствовала, что небольшая часть огромного груза, который она несла на своих плечах, была снята, она все же быстро поняла, что ползает под его еще нависающей над ней тенью. Сидя за рабочим столом в кабинете мэра, она то и дело неосознанно поднимала взгляд, чтобы проверить, не обрушится ли он на нее. Мысль о мордашке Генри, который ласково улыбнулся ей перед тем, как уйти в школу, мягко поддерживала ее всю первую половину дня. Это напоминало ей, что, когда тяжесть этого груза неминуемо раздавит ее, сын, по крайней мере, будет рядом, чтобы собрать ее воедино. Но когда настало обеденное время, ужасное присутствие нависающей над ней тени стало слишком невыносимым, чтобы ее десятилетний сын был способен помочь ей справиться с этим. Пальцы Реджины дрожали и она знала, что ей нужен кто-то другой. Всего на минутку. До того… как станет слишком поздно. * * * Выражение, которое промелькнуло на лице Эммы, когда она подняла взгляд и увидела Реджину, стоящую на пороге ее офиса с двумя стаканчиками кофе из Бабулиного кафе, как она постоянно делала всего несколько недель назад, было гармоничной смесью облегчения, счастья и чего-то, похожего на неверие. Затем, когда Реджина улыбнулась, на лице шерифа отразилось беспокойство. Эмма тут же отметила безжизненный сероватый цвет кожи на ее щеках и темные круги, которые все еще были под глазами. Блондинка вздохнула. — Ты переняла у меня роль человека, который никогда не спит? Реджина сделала еще один шаг в кабинет. — Я и не заметила, что ты перестала исполнять эту роль. — Нет, — ответила Эмма, пожав плечами. Она следила взглядом за Реджиной, которая медленно подошла к ее столу и протянула ей стаканчик с кофе. — Но вдвоем всегда веселее. Она взяла кофе из рук Реджины и позволила их пальцам соприкоснуться на мгновенье. Реджина первой отдернула руку, сделала шаг назад и села в кресло с другой стороны стола. — Итак, — заговорила она, положив ногу на ногу и сделав глоток из своего стаканчика. — Как ты? Эмма сузила глаза. — Мы виделись вчера вечером. — Всего лишь мельком, — возразила Реджина. — Мне кажется… мне кажется, что мы уже очень давно не разговаривали нормально. Эмма вздернула одну бровь и брюнетка вздохнула. — И я понимаю, что это моя вина, — добавила она, стараясь не закатывать глаза. — Я просто… просто хотела проверить, как у тебя дела. — Я в порядке, — ответила Эмма, игнорируя многозначительный взгляд Реджины на эту заезженную фразу. — Но ты — нет. — Я? — переспросила мэр, удивленно вздернув брови. — Я абсолютно в порядке. — Ну конечно, — сухо произнесла Эмма. — Я вижу в каком ты порядке по твоим рукам, которые трясутся с тех самых пор, как ты переступила порог моего кабинета. Проклиная свои слабые конечности, Реджина сжала пальцами стаканчик с кофе, пока они почти не успокоились. Однако, ее колено все еще нервно покачивалось. Она прочистила горло и выдавила из себя улыбку. — Я в порядке. Эмма вздохнула. — Знаешь, я сама говорила это слишком много раз, — тихо сказала она. -… чтобы четко понимать, когда это неправда. Когда Реджина не ответила, Эмма застонала и откинулась на спинку кресла. — Реджина… что с тобой происходит? — Ничего со мной не происходит, — огрызнулась брюнетка, проведя ногтями по картонному ободку своей кружки. — У меня что, не может быть плохой недели? — Ты хотела сказать «плохого месяца», — парировала Эмма, качая головой. — Конечно может. Ты ведь знаешь, что меня не волнуют такие вещи. Господи, Реджина, за исключением меня и нашего нестабильного сына-подростка, ты — самый взрывной и темпераментный человек, которого я когда-либо встречала. И я вроде как привыкла к тому, что у тебя появляется хорошее настроение и ты оживляешься, только когда я засовываю руку тебе под юбку. Реджина чуть не поперхнулась. — Эмма… — Но это не просто плохое настроение, — спокойно продолжила блондинка. — Это что-то, что действительно беспокоит тебя. Что-то, о чем ты предпочитаешь не говорить мне. Что означает… что должно означать… что это как-то связано со мной. Когда Реджина снова не ответила — она только с абсолютным ужасом в глазах, не отрываясь смотрела на нее, покусывая нижнюю губу — Эмма вздохнула. — Это… — начала Эмма, нервно облизнув губы, прежде чем смогла закончить предложение. — Это так сильно тебя напугало? Реджина моргнула. — Что? — Книга, — тихо сказала Эмма. — Фотоальбом. Осознание настигло Реджину, как будто весь этот тяжелый груз, который ее преследовал, вдруг разом обрушился на нее, и она резко выдохнула. — Нет, — ответила она, наклоняясь вперед. — Нет, конечно же нет. Это… дело не в этом. Эмма сузила глаза. — Не в этом потому… что тебя это не беспокоит? Или потому, что ты его еще не смотрела? Молчание Реджины красноречиво сказало ей все, что ей нужно было понять. Она со стуком поставила стаканчик с кофе на стол и поджала губы. — Ясно. — Это не потому, что я намеренно не хотела его смотреть, — быстро выпалила Реджина, хотя понимала, что уже слишком поздно. — Я просто… вчера вечером я была занята, Эмма. Много всего произошло и у меня не было времени, и Генри был… — Нет. Все нормально. Я понимаю, — прервала ее Эмма. — У тебя и другие дела есть. Ты — мэр, и ты очень важная персона, и ты мама, а я… ну, я. У меня полно времени. Реджина почти зарычала от разочарования. — Эмма… — Все нормально, Реджина, — сказала Эмма, постукивая пальцами по столу. Она попыталась улыбнуться, чтобы сгладить просочившуюся в ее словах язвительность, и Реджина это заметила, но это не сработало. Она выглядела бледной, расстроенной и обиженной. — Правда. — Нет, — возразила брюнетка. Внезапно в ее ушах появился пульсирующий шум. — Не нормально. Послушай. Эмма… Есть кое-что… кое-что, о чем я должна поговорить с тобой… Ее слова были прерваны неожиданным пронзительным звонком из соседней комнаты. Эмма бросила взгляд за плечо Реджины и застонала — телефон не экстренной связи разрывался, мигая красным огоньком, как будто надвигался торнадо, о котором он хотел предупредить. Реджина наблюдала, как взгляд Эммы медленно вернулся к ней. Она знала, что обычно Эмма не отвечала на звонки этого телефона — она знала это. Она помнила все случаи, когда они сидели в этом кабинете вдвоем, просто болтая, а когда телефон начинал звонить, шериф хватала ближайший тяжелый предмет и швыряла его в раздражающий аппарат, чтобы он замолчал. И этот бросок был слишком идеальным для разового случая, что означает, что она никогда не отвечала на звонки этого телефона. И все же сейчас Эмма со вздохом поднялась из-за стола и шаркая поплелась в соседнее помещение, не обернувшись на Реджину. — Шериф Свон на проводе. Реджина повернулась, чтобы посмотреть ей вслед, но тут же развернулась на стуле и хмуро уставилась на стол. «Я не смогу рассказать ей, когда она меня не слушает.» Она понимала, что ведет себя нелепо — в этом не было вины Эммы. Ни в чем из этого. Эмма не заставляла ее вести себя, словно сумасшедшая женщина, и Эмма не мешала ей потратить чертовы десять минут своего времени, чтобы посмотреть фотоальбом, в который блондинка вложила массу своего времени, и нервов, и последние несколько месяцев своей жизни. Но Реджина устала, и в этот момент она четко понимала, что только что была близка — так ужасающе близка — к тому, чтобы рассказать Эмме правду. Слова уже крутились на кончике ее языка. А потом зазвонил телефон, и вся ее решимость сошла на нет, и Реджина уже не была уверена, что сможет вернуть ее обратно. И абсолютная нелепость всей этой ситуации, делала нелепой ее саму. Внезапно ее внимание привлекла небольшая вспышка света на заваленном бумагами столе шерифа. Реджина наклонилась вперед и, увидев телефон Эммы, у которого засветился экран, нахмурилась. «Новое сообщение от: Август.» Она чуть повернула голову, бросив взгляд на Эмму, которая стояла к ней спиной, прислонившись бедром к запасному столу. — Да, я вас прекрасно понимаю, — говорила блондинка в трубку. Реджина даже с такого расстояния слышала, как шериф скрипнула от раздражения зубами. — Но вся проблема в том, что я на самом деле не снимаю кошек с деревьев. Этого нет в перечне моих должностных обязанностей. Протянув руку, Реджина схватила телефон и опустила его себе на колени. Устройство было заблокировано, но Эмма ей доверяла и уже давно сказала пароль. Реджина задержала дыхание и открыла сообщение. «Бабуле, вероятно, придется скоро свернуть свой бизнес, поскольку ты перестала заходить к ней по утрам. Заглянешь завтра, чтобы помочь в поднятии местной экономики?» Реджина мысленно застонала. Тот же горький привкус, который наполнял ее рот каждый раз, когда она думала об Августе, начал расползаться по ее языку, и Реджина стиснула зубы. Ее большой палец на несколько секунд завис над кнопкой «Удалить», но брюнетка не осмеливалась нажать ее. Но потом она вспомнила. Образ золотистого дерева всплыл в ее сознании и она остановилась. Превозмогая почти физическую боль, она убрала палец от кнопки удаления. Вместо этого она нажала «Ответить». «Хорошо, » — напечатала она, прислушиваясь к голосу Эммы, торопливо пытающейся закончить телефонный звонок, уже отчаянно жалея, что вообще на него ответила. — «Увидимся там.» Сообщение было отправлено, и Реджина откинулась на спинку стула, небрежно потягивая свой латте, задолго до того, как Эмме наконец удалось бросить трубку на телефон и вернуться в свой офис, пронзая затылок Реджины встревоженным взглядом своих зеленых глаз.