A Trail Of Destruction / Пути распада

Реджина сидела на самом краешке дивана, не отрывая взгляда от часов, стоявших на каминной полке. Генри был у Арчи и сегодня был вторник. Каждую неделю, вторник — без исключений — означал одно и то же. Она изо всех сил постаралась одеться как обычно. Реджина специально выделила время, чтобы выстирать свои черные брюки и белоснежную рубашку, и теперь они так плотно на ней сидели, что она чувствовала, как ткань врезается в ее кожу на сгибе локтей. Черные туфли на высоком каблуке держали в тисках ее ступни. Все было как всегда, и все же, женщине казалось, что вся одежда трещит по швам, а кожаные туфли натянулись и вот-вот расползутся. Ее колено не переставало дергаться. «Она не оставит тебя, » — твердила себе брюнетка, не мигая наблюдая, как минутная стрелка приближается к пяти часам. — «Это же Эмма. Она не такая, как другие.» Это не было ложью, потому что Эмма действительно была не такая, как другие: она была лучше и она была хуже. Она была единственным человеком, который доверял Реджине — действительно, искренне доверял — с тех пор, как умер Дэниел. И она была единственным человеком, который никогда не должен был этого делать: все, что разрушало Эмму на протяжении всей ее жизни, произошло по вине Реджины. И сейчас Реджина оптимистично убеждала себя, что блондинка отбросит всю злость из своего сердца, и все равно простит ее. Просто потому, что она надеялась на это. Стрелки часов наконец указали ровно на пять часов, и сердце Реджины замерло. Сегодня был вторник, а по вторникам ей никогда не приходилось долго ждать. Ровно в десять минут шестого прозвенел дверной звонок. Ладони Реджины вспотели. Тяжелый груз, преследовавший ее всю неделю, сейчас, казалось, всем весом ухнул ей в живот, и она внезапно подумала, что если попробует встать, то он притянет ее к полу. Но она чувствовала, как Эмма за дверью нетерпеливо покачивается на пятках. На улице было холодно и Реджина не могла заставлять ее ждать. Реджина заставила себя встать на уже ноющие ноги и, спотыкаясь, направилась к двери. Она протянула руку и натянула на лицо свою старую фальшивую успокаивающую улыбку. Когда дверь открылась и женщины оказались лицом к лицу, Эмма улыбнулась ей в ответ. Но, что-то в лице блондинки заставило Реджину замешкаться. Не успев даже пригласить Эмму в дом, она замерла, все еще держась за дверную ручку слегка влажной ладонью: в глазах Эммы мелькнуло нечто, опасно похожее на облегчение, и это сбило Реджину с толку. Она не ожидала, что после всего, что происходило в последние недели, Эмма все еще будет искренне рада ее видеть. Эмма заметила, как исказилось лицо Реджины, и перестала улыбаться. -…что? — встревоженно спросила она. Мгновение Реджина просто смотрела на нее, свободная рука брюнетки нервно подрагивала. Ее губы приоткрылись, уже готовые произнести слова, которые они с Генри репетировали всю прошлую ночь, снова и снова. «Я должна кое-что тебе рассказать.» Но слова так и не сорвались с ее губ, остановленные обеспокоенным взглядом Эммы. Когда-то Реджина была королевой и она была сильной. Она была бесстрашной. Но в этом маленьком сером городишке она была слабой, она была трусливой. Она нашла любовь и боролась за нее. Но вдруг эта любовь оказалась стоящей прямо перед ней, и она собиралась сказать ей то, что — Реджина была уверена — разрушит ее и разобьет на непоправимо мелкие осколки. Любовь — это слабость. Эмма все еще внимательно наблюдала за ней. Холодный январский воздух, казалось, застыл вокруг нее, а небо было практически черным, но все же, ее глаза цвета океана сияли на фоне этого. Они не отпускали взгляд Реджины. Они ждали. Скоро они перестанут так на нее смотреть. Очень скоро. Они посмотрят на нее снова, но с ненавистью, желая лишь того, чтобы никогда не видеть ее вновь и жалея, что вообще когда-то обратились в ее сторону. Но… не сейчас. Не сегодня. Реджина заглушила голос, кричавший в ее голове, чтобы она перестала быть такой жалкой, перестала быть такой идиоткой и просто покончила с этим, пока не стало слишком поздно. Она потянулась вперед, и Эмма моргнула, когда неожиданно почувствовала теплые ладони, обхватившие ее лицо. Невероятно знакомые губы прижались к ее губам и все тело блондинки обмякло от облегчения. Реджина втащила ее в дом и пинком захлопнула за ними дверь. Спина Эммы тут же оказалась впечатанной в деревянную поверхность двери, крепко прижатая весом тела Реджины. — Реджина…? — удалось ей пробормотать между страстными поцелуями, но Реджина не ответила. Она схватила шерифа за отвороты куртки и сорвала чертову вещь с ее тела. К тому времени, как куртка упала на пол, руки брюнетки уже вернулись к коже Эммы, крепко обхватив ее челюсть, как будто Реджина хотела быть уверена, что блондинка никуда не собирается уходить. Эмма целовала ее в ответ, жадно и неистово, но совсем по иной причине: она целовала Реджину, потому что скучала по ее поцелуям. Она целовала Реджину, потому что была рада снова держать ее в своих объятиях. Реджина целовала ее, потому что знала, что скоро не сможет этого делать и потому, что только ее поцелуи делали этот факт чуть менее болезненным. Она просунула колено между ног Эммы, наслаждаясь удивленным вздохом, который последовал за этим. Как только Реджина почувствовала прикосновение нежных пальцев, проникнувших под ее блузку, она резко отстранилась. Брюнетка не позволила себе обращать внимание на то, как растерянно нахмурилась Эмма, когда она взяла ее за запястье, стараясь не думать о том, каким оно все еще было тонким, и потянула шерифа в сторону лестницы. Они едва успели добраться до нижней ступеньки, когда Эмма вдруг прижалась к ней, обхватив руками за талию и крепко прижимая к себе. Реджина остановилась, ее тело непроизвольно задрожало, почувствовав, как ловкие пальцы расстегивают ее брюки. Прежде чем брюнетка успела отреагировать, Эмма развернула ее и прижала спиной к стене. Рука, все еще слишком холодная от январского воздуха, проникла под ее нижнее белье и коснулась кожи. Вздох Реджины был заглушен губами Эммы, язык блондинки скользнул ей в рот и прошелся по зубам, в то время, как бедра мягко вжимались в ее тело. Когда рука Эммы двинулась вперед, затем вниз и, внезапно, внутрь, Реджина услышала собственный стон. А затем — нет. Это не для тебя. Она высвободила пальцы Эммы и взяла ее лицо в свои ладони, мягко целуя не открывая глаз, и отодвигаясь от стены. Реджина сделала неуверенный шаг назад на дрожащих ногах, потом еще один, и повела их вверх по лестнице. Эмма продолжала упрямо теребить рубашку Реджины, пытаясь просунуть руки под нее или в расстегнутые брюки. Реджина же упорно останавливала их, удерживая запястья Эммы и увлекая ее за собой по лестнице. Слегка отвлекшись на эти манипуляции, она даже не успела заметить, как снова оказалась прижатой телом Эммы к ближайшей стене. Руки блондинки снова были свободны, и она запустила их в темные спутанные волосы, чуть потянув за них вниз, открывая себе обзор на длинную, обнаженную шею Реджины. Эмма застонала, наклоняясь вперед, чтобы провести по ней языком. Она чувствовала, вибрацию от резкого вздоха Реджины под ее прикосновением. Брюнетка попыталась оттолкнуться от стены, но Эмма снова вжала ее в твердую поверхность. Когда нетерпеливые пальцы снова скользнули в ее трусики, Реджина перехватила их и обняла Эмму за шею, безрезультатно умоляя ее держать их в стороне. — Спальня, мисс Свон, — промурлыкала она, дрожащим голосом. Она почувствовала, как холодный палец обвел ее клитор, и вздрогнула. — Сейчас. Потому что все это было ради момента «сейчас» — это было ради прикосновений, ощущений и вкуса каждой мельчайшей частички Эммы до того, как «сейчас» внезапно закончится и блондинка больше не будет ей принадлежать. Это было ради едва слышных вздохов и удивленных вскриков, которые издавала Эмма, когда Реджина что-то делала правильно: когда она прикасалась к ней именно в том месте, где блондинка этого хотела, понимая ее без слов. Это было ради запаха ванили, и звуков тяжелого дыхания, и об ощущении того, что она может обнимать кого-то, кто мучительно, отчаянно, хочет обнимать ее в ответ. Но все это было только сейчас. В последний раз. И это было для Эммы, а не для Реджины. Она выдернула руку Эммы из своих штанов, все еще обнимая второй рукой ее за шею и подтолкнула блондинку к последнему пролету лестницы. Эмма усмехнулась ей в губы, но, на этот раз, сделала как хотела Реджина. Они наконец-то добрались до второго этажа, где брюнетка слегка поморщилась, ударившись об острый край перил, а затем, не разрывая объятий, двинулись по коридору в сторону ее спальни. Как только они ввалились в дверь комнаты, Реджина опустила руки на талию Эммы, расстегивая ее джинсы и подталкивая женщину спиной к кровати. Эмма запустила руки в волосы Реджины, прижимаясь к ней, словно ребенок, нежно целуя кожу вокруг ее губ, и не позволяя языку проникнуть внутрь. Она слушала ее сбитое дыхание и улыбалась. Затем она внезапно уперлась ногами в край матраса Реджины и упала на кровать, а мэр стояла над ней, ловко стягивая с себя рубашку с таким видом, как будто она собиралась рисовать маслом и не хотела, чтобы рукава отвлекали ее. Эмма приподнялась на локтях и попыталась принять сидячее положение, потянувшись к талии Реджины. Две руки тут же схватили ее за плечи, на удивление крепко, и толкнули обратно на кровать. — Что…? — пробормотала Эмма, снова опираясь на локти. Реджина наклонилась, обхватила ее подбородок рукой и крепко удерживала его, впиваясь поцелуем в губы блондинки. Затем она отпустила Эмму и, опять надавив на ее плечи, наблюдала, как девушка рухнула на матрас. — Лежи спокойно, — тихо проговорила Реджина, опускаясь на колени. Эмма, нахмурившись, приподняла голову. — Реджина, — прошептала она, не поднимая своего тела, но протянув одну руку, чтобы провести пальцами по волосам Реджины. Она почувствовала, как брюнетка вздрогнула от этого прикосновения: темные глаза на мгновение закрылись, когда она с наслаждением пропускала через себя ощущения от такой близости их кожи. Эмма моргнула: на секунду на лице Реджины промелькнула грусть. Такая отчаянная, горькая грусть. Но затем, рука брюнетки взметнулась вверх, и схватила запястье Эммы, отстранив его от своих волос и прижав к простыням. — Лежи спокойно, — повторила она. Эмма раздраженно фыркнула и откинула голову на кровать, но этот звук быстро сменился резким вдохом, когда она почувствовала, как ее рубашка поднялась на пару сантиметров, и ярко-красные губы запечатлели поцелуй на ее животе. Реджина медленно, легко надавливая, провела ногтями вдоль ног Эммы — от выступающих тазовых косточек по стройным бедрам, пока не добралась до кожаных ботинок. Не отрывая глаз от потолка, Эмма закусила губу, чувствуя, как пальцы Реджины потянули за собачку на молнии ее обуви. Затем она ощутила, как ботинки были осторожно сняты с ее ног и, с глухим стуком опустились на пол, где-то рядом с коленопреклонным телом мэра. Тепло рук Реджины на мгновение исчезло. В следующую секунду у Эммы перехватило дыхание, когда она почувствовала прикосновение пальцев брюнетки, потянувших за пояс ее джинсов, и она не задумываясь, выгнула спину, приподнимая бедра над кроватью. Без всяких предисловий, Реджина сорвала штаны с тела Эммы и отбросила их на пол позади себя. Просунув палец под трусики Эммы и сдвинув их в сторону, Реджина набросилась на Эмму так, как она всегда это делала: она позволила своим губам, зубам и языку поглотить ее, и поклоняться ей, абсолютно и полностью разрушая ее. Но стоило блондинке только пошевелиться — выгнуть спину или протянуть руку, чтобы дотронуться до нее — Реджина чуть приподнималась и мягко прижимала ее обратно к матрасу. Затем она снова медленно отпускала Эмму, как будто не была уверена, что блондинка останется на месте именно в этом положении. Сначала настойчивость Реджины заставила Эмму раздраженно стиснуть зубы. Все, чего она больше всего на свете хотела в данный момент — это протянуть руку и запутаться пальцами в волосах Реджины, прижимая ее к себе; почувствовать, как абсолютно все тело брюнетки так вовлечено в потрясающий процесс между ее распростертых бедер. Но затем она поняла, что делает Реджина. Она поняла это, когда осознала, что все, что она могла чувствовать — это равномерное гудение собственного клитора, грохот пульса в ушах и неистовый, нарастающий ураган, который пальцы и язык Реджины создавали вокруг влажного центра Эммы. Это были единственные ощущения, которые она испытывала в данный момент — ни мягких волос под своими пальцами, ни теплого дыхания на внутренней стороне бедер, отвлекающего ее. Реджина намеренно выбрала свою цель. Она концентрировала удовольствие, которое обычно распространяла по всему телу Эммы, на одном единственном, терзаемом ей месте. Судя по прерывистому дыханию Эммы и по тому, как ее пальцы пытались цепляться за простыни, но так и не смогли ухватиться за них, это сработало. Реджина закрыла глаза и слушала, как Эмма шепотом повторяла ее имя, как ее голос становился все быстрее, но ничуть не громче, пока, наконец, буквы не слились в один долгий, отчаянный, неистовый вой. Она прижималась губами к клитору Эммы, пока все не закончилось — пока тело блондинки не рухнуло на влажные простыни. Ее рубашка задралась выше талии, а раскрасневшаяся грудь вздымалась и опадала от рваного тяжелого дыхания. Только после этого, Реджина медленно отстранилась, все еще не открывая глаза. Ее собственные трусики промокли насквозь, а сердце так яростно грохотало в груди, что ей было больно. Но она даже не стала снимать свою одежду. Когда Эмма приподнялась и попыталась раздеть ее сама, Реджина нежно улыбнулась, покачала головой и сказала, что ей не нужно беспокоиться. Что ее очередь настанет чуть позже. * * * Генри сощурившись уставился на нее через всю кухню. — Ты все еще не рассказала ей. Реджина со стуком уронила чашку в раковину. Она знала, что сын вот-вот вернется из школы, но почему-то не слышала, как он вошел. До сих пор ей удавалось избегать его при любой возможности, поэтому он еще толком не разглядел ее лица — хотя, в конце концов, в этом не было необходимости. Он видел, как она прислонилась к кухонной стойке, и сразу все понял. Закрыв глаза, она склонилась над раковиной и покачала головой. — Пока нет, — коротко ответила она. — Мам, — вздохнул Генри, сбрасывая рюкзак на пол и усаживаясь на один из высоких стульев в центре кухни. — Знаешь, ты не можешь откладывать это вечно. — Забавно, — пробормотала она. — Ты никогда не придерживаешься этого мнения, когда я то же самое говорю тебе о домашнем задании по математике. — Мам, — повторил Генри. Реджина все еще не оборачивалась, но каким-то образом почувствовала, как он изогнул бровь. — Ну хватит. Реджина сглотнула и крепче ухватилась за край мраморной столешницы. — Я пытаюсь. — Правда пытаешься? — Да, — рыкнула она. — Я почти сказала ей вчера. Честное слово. Но это… это сложно, Генри. Она не поймет этого так, как ты. — Почему ты так в этом уверена? — настаивал мальчик, облокотившись на стойку и подперев подбородок руками. Спина его матери была напряжена, выражая яростную оборону, но он продолжал наступать. — Это же Эмма. Она другая, она… — Она может удивить меня, — резко прервала его Реджина. — Да. Я в курсе. Может. Или она может поступить как любой нормальный взрослый человек — бросить все это обратно мне в лицо, встать и уйти из моей жизни. Она либо решит, что я патологически безумна, либо подумает, что я убийца. Как думаешь, какой из этих вариантов предпочтительнее? Потому что я все никак не могу выбрать. Генри вздрогнул. — Мам… — И как это отразится на тебе, Генри? — спросила Реджина, наконец оборачиваясь. Слезы текли из-под ее густых ресниц, и Генри не особо понимал, когда они успели там появиться. — Ты когда-нибудь задумывался над этим? Если я расскажу ей и она бросит меня… бросит нас? Ты будешь спокойно смотреть на то, как ее дурацкая маленькая машинка с грохотом пересекает городскую черту, зная, что она никогда больше не вернется? Или ты возненавидишь меня больше, чем когда-либо, потому что она сделает это из-за меня? Генри моргнул, разинув рот. — Я не ненавижу тебя, мама. Я никогда не ненавидел тебя. — Но возненавидишь, — выдохнула она, подняв заплаканные глаза к потолку. — И она тоже. Ты правда думаешь, что я смогу с этим справиться? Генри задумался. Его молодое лицо нахмурилось, чуть сморщившись. Но в конце концов он вздохнул и заговорил как можно тише: — Ты — моя мама, — начал он. Реджина посмотрела на него и на ее лице отразилось удивление. — И Эмма тоже, я знаю. Но ты… ты — моя мама. И если она бросит меня, это меня убьет. Это убьет нас обоих. Но, если она это сделает, тогда это будет ее выбором. Ведь если бы она сказала тебе что-то подобное, ты бы никогда не бросила меня из-за этого. Ты не бросишь меня. Ты моя мама, и ты любишь меня, и ты останешься со мной, что бы ни случилось, так что, если она решит уйти, это будет больно, но это не будет твоей виной. Это будет ее вина, потому что в таком случае она, очевидно, не моя мама. Реджина почувствовала, как у нее перехватило горло. Что-то вызывало зуд в ладонях и боль в животе. — Ты… — выдохнула она, качая головой. — Ты правда так считаешь? Она смотрела, как ее сын кивнул в абсолютной уверенности. — Она не уедет, мам. Она любит нас обоих и она нас не бросит. — Но ты действительно…? — Да, — твердо сказал он. — В любом случае, я бы остался с тобой. Я бы не поехал с ней. Я бы не поехал за ней. Если она уедет, то и вернуться на этот раз ей придется самой. Он смотрел, как пальцы матери беспокойно подергиваются, словно она тянется к чему-то, чего нет. Грустная, благодарная улыбка тронула ее губы. Через мгновение она протянула руку. — Подойди ко мне, пожалуйста, — тихо попросила она. Генри спрыгнул со стула и подбежал к ней. Обнимая свою маму, мальчик вдруг осознал, насколько плотно их тела сливались воедино. Его голова идеально устроилась в ямке, где ее плечо переходит в шею, а ее руки так ловко обвивали его. Это был танец, который они совершенствовали почти одиннадцать лет и, наконец, он привел их к этому. К этому самому моменту, когда он обнимал ее, а она обнимала его в ответ. — Я расскажу ей, — сказала Реджина настолько решительно, насколько могла. Генри сжал ее талию. — Я знаю. — Скоро. — Я знаю. * * * Убедившись, что Генри спит, Реджина тихонько спустилась в свой кабинет и закрыла за собой дверь. Фотоальбом весь день пролежал у нее на столе. Утром, еще до того, как Генри проснулся, она попыталась заставить себя открыть его, но не смогла. Так же, как раз за разом, снова и снова, она не могла сказать Эмме правду. Она взяла альбом и села с ним на диван. Следующие десять минут он просто лежал на ее коленях, все так же закрытый. Пальцы Реджины сжимались по его краям, как будто хотели разорвать его пополам. Ей потребовалось мгновение, чтобы понять, насколько она на самом деле была жалкой. «Это всего лишь фотоальбом, » — ругала она себя, открывая первую страницу. — «А не бомба замедленного действия.» Она уже видела первые несколько страниц, но каждый раз они вызывали у нее непреодолимое чувство вины. Реджина часто забывала, какой маленькой и худой на самом деле была Эмма, но, глядя на ее фотографии — где она всегда была меньше, чем другие дети, окружающие ее, одетая в одежду, которая была слишком велика для нее, с большими зелеными глазами, которые казались слишком взрослыми для ее личика, и растрепанными светлыми волосами, которые никто не потрудился постричь — это было похоже на пощечину. Эмма всегда, на каждом этапе своей жизни, была слегка потеряна, и Реджине не нужно было напоминать об этом. Но она все равно перевернула страницу. Она продвигалась по страницам жизни Эммы и заставляла себя смотреть на тень, которую она сама наложила на нее, ни секунды не колебавшись. Эмма становилась старше и выше, но всегда опущенные уголки ее губ, казалось, никогда не поднимались. Реджине поначалу удалось убедить себя в том, что крошечные, едва заметные синяки — это просто пятна на фотографии или полосы грязи на руках и плечах, но они становились все больше и темнее, и их было трудно не заметить. Глаза Эммы почему-то стали менее зелеными. Ее волосы оставались длинными и спутанными. А затем был белый лист. Эмме, должно быть, исполнилось шестнадцать, она вырвалась из приемных семей и встретила отца Генри. На целой странице было нацарапано всего лишь одно слово. «Нил» А затем она уже была в Сторибруке. Каким-то образом десять лет прошли без каникул. Без Рождественских праздников. Без пьяных фотографий с друзьями в барах. Десять лет одиночества — более глубокого одиночества, чем даже Реджина могла себе представить — прошли мимо, в то время, как Эмма бродила по улицам одного грязного города за другим, выслеживая людей, которые не заслуживали своих семей, и убеждаясь в том, что эти проходимцы больше никогда не причинят им вреда. Потом она шла домой. Одна. В квартиру, наполненную неразобранными коробками, где сворачивалась калачиком на кровати, которая лишь иногда видела других людей, в наиболее темные, одинокие, ночные часы. Вот тогда-то Генри и появился у ее двери и озарил ярким светом ее жизнь. И снова появились фотографии. Сидни успел сделать больше фотографий, чем Реджина думала и она, затаив дыхание, просматривая их. Эмма идет по Мейн Стрит, неловко болтая с сыном. Эмма сидит у Бабули и смеется с Руби, а затем с Августом. Эмма на работе. На первой работе за всю свою жизнь, которая подразумевала, что ей нужно оставаться на одном месте, при этом не чувствуя отчаянного желания сбежать. Эмма разговаривает с Мэри Маргарет. Эмма разговаривает с Грэмом. Реджина быстро перевернула страницу, чувствуя, как бумага горит под ее пальцами. Когда появились фотографии, сделанные после нападения Мо, Реджина ощутила, что ей было больно смотреть на них: каким-то образом, за последние несколько месяцев, Реджине удалось убедить себя, что Эмма не была настолько сломлена этим, как она думала. Она не настолько похудела. Ребра зажили гораздо быстрее, чем она помнила. Но на фотографиях синяки были свежими, ключицы выпирали под тонкой кожей, а лицо было отекшим, фиолетовым, с почти болезненно-зелеными кругами вокруг глаз. Она кралась по улицам Сторибрука, в то время, когда солнце еще едва показывалось из-за горизонта. Ее глаза были запавшими и потухшими, а руки всегда сжаты в кулаки. Она больше не болтала с Генри, и Август был единственным, у кого хватало смелости подойти к ней. Пока не начали появляться фото, на которых была Реджина. Она упивалась ими. Брюнетка отметила, как Эмма расположила их: сознательно переходя от их первой неловкости к быстро возникшей острой ненависти, когда их взгляды были резкими и злыми, а позы напряженными. На этих фото не было Генри, потому что они были слишком заняты борьбой за него, чтобы заметить, что его нет рядом. Она добралась до последней страницы быстрее, чем предполагала, чувствуя, как к горлу подступают слезы, а кожу ладоней покалывает. Это была единственная фотография на которой были все трое: Реджина, Эмма и Генри. Они стояли перед зданием мэрии, и Реджина сразу поняла, что это был день выборов шерифа. Она помнила этот разговор — помнила, как была жестока к ним обоим. Но на этом снимке поза Эммы казалась почти расслабленной, а Реджина стояла, чуть склонившись к ней. Генри был между ними, ровно посередине, его глаза сияли удивлением и весельем, когда он смотрел на них. На своих матерей, когда они ругались, язвили и принижали друг друга. Реджина усмехалась. Эмма почти улыбалась. Их глаза были наполнены огнем. Реджина почувствовала, что начинает смеяться, осознав, что это выглядит почти, как семейная фотография. Сложная, неблагополучная семья, которая ни в чем не может прийти к согласию. Затем смех замер у нее в горле и жуткое осознание, вдруг с такой силой ударило ее под дых, что в глазах резко потемнело. Это и было семейной фотографией. Для Эммы это было именно так: они были всем, что у нее было, и всем, что она любила. Вот почему это была последняя фотография в альбоме. Каким-то образом, она стала их счастливым концом. Реджина и Генри были светом в ее темной комнате. Реджина поперхнулась воздухом и захлопнула альбом. Казалось, что он пускает электрический ток по ее пальцам, когда она поднесла его к лицу. Он пах ванилью. Словно со стороны, она услышала собственный вой. Слезы потекли горячими и быстрыми потоками по щекам, когда она подняла книгу над головой и швырнула ее через всю комнату со всей силой, на которую была способна. Альбом перевернулся в воздухе и влетел в зеркало с таким оглушительным звоном, что женщина задрожала всем телом. Осколки стекла осыпались на ковер, в то время, как Реджина сползла с дивана на пол, уткнувшись лицом в колени и задыхаясь от слез. Ее тело сотрясалось от рыданий. Впервые в жизни, она не пыталась их заглушить. Она позволяла этим звукам вырываться из нее, не задумываясь над тем, насколько громко, постыдно и жалко это звучало — она позволила себе плакать по Эмме, и по их сыну, и по себе, пока на лестнице не послышались шаги спускающихся вниз ног. Генри открыл дверь, увидел разбитое зеркало и тихонько подошел к матери, не произнося ни слова. Она все еще содрогалась от рыданий, когда он обнял ее за плечи. — Мама… — Мне жаль, Генри, — выдохнула она, все еще утыкаясь лицом в колени. Пальцы ее ног поджались на ковре от стыда, а все тело болело под его весом. — Мне очень, очень жаль… — Все в порядке, — пробормотал он, прижимаясь лицом к ее руке. Мальчик не спросил, о чем она сожалеет. — Все в порядке. Правда. Она втянула в себя воздух, слыша, как он хрипом проходит по ее горлу, и попыталась поднять голову. Ее глаза сразу же метнулись к разбитому зеркалу и она застонала. — О боже… — Мам, — твердо сказал Генри, прижимая ее к себе. — Все нормально. Мы все приберем. — Это не… — Все нормально, — повторил он, потому что не знал, что еще сказать. — Все нормально. Реджина попыталась вдохнуть. — Фотографии Эммы… они… — Мы все исправим, — прервал он. — Все это. Все. Реджина подняла на него взгляд. — Все? — спросила она, дрогнувшим голосом. — Все, — кивнул он. Его голос был сильным, и это поразило ее. Она облизнула губы, хотя они итак уже были влажными от соленых слез, и попыталась кивнуть. Он ошибался, но она все равно кивнула. Генри вздохнул и потянулся к журнальному столику. Реджина проследила за ним взглядом, увидела свой сотовый телефон в его руке, и почувствовала, как все ее тело пронзила острая боль. — Генри… — Чем дольше ты оттягиваешь, — тихо проговорил он, протягивая ей телефон. — Тем хуже все будет. Для всех. Разумеется, она знала, что он был прав. Но мысль об этом все еще заставляла ее до боли стиснуть зубы, а глаза снова начало щипать. — Я бы себя не простила, — едва слышно прошептала она. — На ее месте. Генри пожал плечами. — Я простил. Реджина слабо улыбнулась ему. — Потому что ты особенный, Генри. — Так ведь и она тоже, — сказал мальчик, опуская взгляд на телефон. — И ты это знаешь. Реджина посмотрела на телефон. Ее сын был прав — так невозможно, невыносимо прав. И все же, его детская наивность все еще застилала ему глаза. Она знала это без тени сомнения. Но она все равно взяла телефон из недрогнувшей ни на секунду руки Генри. Она напечатала сообщение прежде, чем позволила бы себе снова начать думать. «Мы можем встретиться завтра?» Эмма всегда быстро отвечала, но за те двадцать секунд, что Реджина ждала, ей показалось, что она медленно шагает к виселице. «Конечно, » — пришел ответ. — «У тебя?» Реджина втянула воздух сквозь зубы. «Нет, » — написала она. Генри читал через ее плечо и видел, как она замешкалась. Его рука нащупала ее локоть. Она закрыла глаза и закончила. «Я думаю, для этого мы должны встретиться где-нибудь в другом месте.»