A Trail Of Destruction / Пути распада

Прошел уже час от того времени, когда Эмма обычно покидала полицейский участок, а она все еще слонялась по тихим улицам Сторибрука. Уже давно стемнело, но она все еще могла видеть клубы пара от своего горячего дыхания, пышущего яростью. Она наблюдала, как он вьется вверх тонкими дымчатыми завитками, извиваясь в непривычно беззвучной ночи. В конце концов он тоже устал и полностью исчез, растворившись в воздухе, снова оставив ее бродить в одиночестве. Она сжала руки в кулаки и засунула их подмышки, царапая ногтями кожу поношенной куртки. Эмма жалела, что не подумала взять с собой перчатки. Реджина всегда вспоминала взять перчатки. Она сжала зубы и заставила себя двигаться вперед. Часом раньше она обнаружила себя сердито топающей по платному мосту, позволяя онемевшим ногам увести ее прочь от женщины, чей голос она никак не могла выбросить из головы, к городской черте. Это заняло у нее больше времени, чем она ожидала. Ей казалось, что она провела несколько дней в пути, пока не оказалась перед знакомым, изъеденным ржавчиной дорожным указателем. Застывшее лицо блондинки чуть подрагивало, а глаза слезились, и это абсолютно и однозначно было только из-за холода. Она потерла кулаком под носом, игнорируя теплую влагу, и принюхалась. Ночь пахла дымом, как будто вдалеке, за ее спиной, горел Сторибрук. Эмма повернула голову и со вздохом досады поняла, что это не так. С людьми, которые пытаются уехать, случаются плохие вещи. Она со стоном осознала, что — как обычно — ее сын был прав. Эмма открыла глаза и обнаружила, что пересекла невидимую черту и осталась абсолютно невредимой. Она молилась, чтобы ее сбила машина. Шериф подняла руки и накрыла ими глаза, слушая собственное дыхание, которое дрожащим хрипом отдавало ей в ребра. Все болело. Каждая клеточка ее тела мучилась от боли и кричала, а все, чего Эмма хотела — это продолжать идти, так быстро, как только могла, пока призрачный солнечный свет не забрезжит где-то на горизонте, освещая какой-нибудь другой город, где никто не будет ее ждать и не будет знать ее имени. Но, вместо этого, она повернулась и подобрала с земли самый большой камень, который попался ей на глаза. Он пролетел по воздуху и с раскатистым грохотом ударился об огромный щит с названием города. «Добро пожаловать в Сторибрук» — пронзительно орал он ей, когда она проходила мимо. — Я сбила твоего брата своей машиной, — пробормотала она себе под нос, и ее слова растворились струйкой пара в морозном воздухе. — И за тобой я тоже вернусь. Всю дорогу обратно в город, она держала пальцы сжатыми в кулаки. К тому времени, как она добралась до квартиры Мэри Маргарет, город уже окончательно погрузился в сонную тишину. Соседка по квартире, казалось, не слышала, как она вошла. Взглянув на часы, Эмма поняла, что еще нет семи — она сотни раз приходила с работы позже, чем сегодня. Блондинка в последний раз провела кулаком по лицу, прежде чем повернулась и закрыла дверь. Она услышала, как Мэри Маргарет замерла, прислушиваясь и, наконец, обернулась. — Привет, — крикнула она с другого конца кухни. — А я уже гадала, куда ты пропала. Эмма не сводила глаз с носка своего ботинка, который ковырял доску на полу, чуть выступающую из-под двери. Она сглотнула. — Эм? Забавно, что неожиданно ее голос стал звучать совершенно иначе. Эмма заставила себя обернуться, натянуто улыбнувшись. Мэри Маргарет растерянно помялась, заметив ее заплаканные глаза и покрасневший нос. Брюнетка убедила себя, что это, скорей всего, просто из-за холода. — Извини, — сказала Эмма, входя в кухню. Она чувствовала, как жар комнаты покалывает ее пальцы, которые она терла друг о друга. — Я была… Не знаю. В другом месте. Мэри Маргарет рассмеялась и отвернулась к плите. — В каком-то хорошем месте? Я присматриваю место, где можно провести выходные. Эмма выдавила улыбку. — Ага. Я тебе как-нибудь расскажу. Она сделала пару шагов в комнату, все еще кутаясь в куртку и наблюдая, как ее соседка суетится на кухне, готовя ужин. Она двигалась легко и беззаботно, с глуповатой улыбкой на лице, которая появилась оттого, что она была так легкомысленно влюблена. Мэри Маргарет напевала мелодию, которую Эмма узнала, поскольку слышала ее утром по радио. Она была во всех отношениях именно той женщиной, с которой Эмма попрощалась девять часов назад. Да вот только это было не так. Потому что внезапно Эмма потонула в потоке тех глупых, отвратительных слов, которые вылила на нее Реджина и, совершенно необъяснимо, Эмма обнаружила, что не может даже посмотреть на Мэри Маргарет, чтобы у нее не остановилось при этом сердце. «Она одного с тобой возраста, идиотка!» — ругала она себя, пробираясь за кухонный островок. Мэри Маргарет продолжала готовить, напевая себе под нос ту же самую песню. Она выглядела такой спокойной. Это было так странно, в сравнении с тем беспорядочным мусором, который с хрустом и скрипом становился все плотнее в голове Эммы. Подтянув свое измученное тело на один из табуретов — намеренно избегая того, на котором обычно сидела Реджина — Эмма скрестила лодыжки за деревянной подставкой для ног и засунула руки под ягодицы. Это просто смешно. Даже с другого конца кухни, Эмма вдруг поймала себя на том, что тонет в золотисто-зеленом водовороте глаз Мэри Маргарет. … у тебя мой подбородок. — Расскажи мне про Сторибрук. Эмма услышала свой голос, еще до того, как успела обдумать слова. Мэри Маргарет оглянулась на нее, сковорода в ее руке зависла над конфоркой плиты. Она моргнула, сузив глаза. — Что? — медленно спросила она. Эмма облизнула губы, слегка поерзав на стуле. — Сторибрук, — тихо повторила она. — Расскажешь мне о нем? О том, каким он был до моего приезда сюда? Мэри Маргарет улыбнулась. Ее округлое лицо дрогнуло в замешательстве. — Зачем тебе это? Пожав плечами, Эмма чуть подалась вперед, склонившись над кухонной стойкой. — Просто интересно, — ответила она. — Полагаю, я не особо много знаю об этом… Например, ты помнишь, как ты впервые встретила Генри? Мэри Маргарет тут же просияла. — Конечно, — кивнула она и, повернувшись к плите, выключила газ. — Он был еще младенцем. Я работала в больнице и держала его на руках перед осмотром. Эмма моргнула. — Сколько тебе было лет? Она следила за тем, как ее соседка замерла, обдумывая вопрос. — Ох, — произнесла она, нахмурившись. — Я не… я не помню точно. — Это было десять лет назад, — подсказала Эмма. — Ты, должно быть, была еще совсем молода. Мэри Маргарет неуверенно кивнула. — Полагаю, так и было. Я не знаю. Я просто… в моей голове, кажется, я чувствовала себя так же, как сейчас. Не помню, чтобы я ощущала себя на восемнадцать. Я помню только… как Реджина передала его мне. И еще я помню, что он был прекрасен. Эмма кивнула. — Хорошо… а что насчет Реджины? Ты помнишь, как ты ее встретила в первый раз? Мэри Маргарет тут же открыла рот, все еще улыбаясь предыдущим воспоминаниям. А затем Эмма увидела, как эта улыбка померкла, память в голове брюнетки затуманивалась, ускользая в никуда. Повисло молчание. — Нет, — наконец ответила Мэри Маргарет, качая головой. — Не думаю, что помню это. Эмма моргнула. — Реджина довольно яркая и сильная личность, — осторожно сказала она. — Разве она… Не знаю. Разве она не должна была произвести неизгладимое впечатление? Мэри Маргарет снова отвернулась к плите и, пожав плечами, помешала содержимое ближайшей кастрюли. — Я не знаю, что тебе сказать, Эмма, — тихо проговорила она, поднимая ложку, чтобы попробовать еду. — Может, у меня просто плохая память. Все немного… размыто. Эмма покачала головой. — Но разве это не кажется тебе странным? — настаивала она, постукивая пальцами по поверхности стойки. — Я помню свое детство так, словно это было вчера. Каждый чертов день. А ты… ты не можешь вспомнить даже этого. Ты помнишь свои дни рождения? Своих родителей? Она видела, как напряглись плечи Мэри Маргарет, но уже не могла остановиться. Внезапно, все ее мысли занял образ лица Реджины, с выражением отчаяния на нем, когда она вцепилась в ее руку и умоляла поверить ей. Умоляла поверить в магию и сказки. И в то, что у нее была мать, которая любила ее настолько сильно, что отправила выживать в одиночестве. У меня странное чувство, что мы уже встречались. Что-то внезапно кольнуло в груди Эммы. Когда Мэри Маргарет наконец-то снова повернулась к ней, то все, на что могла смотреть Эмма — это подбородок брюнетки в форме идеального сердечка. — Прости, Эмма, — тихо сказала она, все еще неловко улыбаясь. — Мне правда жаль, но — нет. Я ничего из этого не помню. Это просто… забылось. Челюсть Эммы опасно задрожала, и она заставила себя не разжимать ее. Она кивнула. — Просто забылось, — повторила она. Это действительно было возможно. Это было бесконечно более возможно, чем объяснение Реджины. Но ритмичный звук бьющихся сердец преследовал ее откуда-то глубоко из-под земли и, когда она снова посмотрела на спину своей соседки по квартире, он, казалось, стал только громче. Он грохотал в ее голове и бил изнутри, словно кулаком, по ее грудной клетке. Она смотрела на свою мать, которая не помнила ее и, вероятно, никогда не вспомнит, и слушала, как бьются сотни сердец. * * * Генри вскочил из-за стола сразу, как только услышал, что открылась входная дверь. Всего лишь шаркающих шагов матери было достаточно, чтобы он понял, что что-то не так. Мальчик подошел к открытой двери столовой, закусив нижнюю губу. Реджина плакала. Это было совершенно очевидно. Она сразу заметила его присутствие и сглотнула. Та же улыбка, которую Реджина, казалось, всегда натягивала на лицо, печально тронула уголки ее губ, когда она плотнее запахнула пальто, снимая туфли прямо посреди коридора. Генри наблюдал за ее движениями, сжимая пальцами дверной косяк. Он увидел, как она покачала головой. Затем она медленно протащила свое тело вверх по лестнице, а потом по коридору, закрыв за собой дверь в свою спальню, с мягким щелчком замка. В доме на мгновение воцарилась тишина. А потом Генри бросился к телефону, в спешке сначала уронив его на ковер, и набрал один из трех номеров, которые знал наизусть. — Алло? — Август, — прошипел Генри, проскальзывая обратно в столовую и закрывая за собой дверь. — Она знает. — Что? — спросил Август. — Кто? — Эмма, — рявкнул мальчик. — Август, она знает. Повисла пауза. И затем: — Реджина все-таки ей рассказала?! — Да, похоже на то. — И?! Генри сглотнул. — Это… я не думаю, что это… Он услышал, как Август обреченно выдохнул еще до того, как он успел закончить предложение. — Ох, — простонал Август, откидываясь на спинку стула. — Блять. В смысле — блин. Просто… о боже. Как твоя мама? Генри вздохнул. — Она еще ничего не рассказывала мне. Но она… она точно не в порядке. — Блять, — повторил Август, проводя рукой по волосам. Он слышал грусть в голосе мальчика даже по телефону, и не имел ни малейшего представления, как помочь ему. — Август, что мне делать? — спросил Генри настойчивым голосом. Он прижался спиной к закрытой двери и соскользнул по ней на пол. — Ты не должен ничего делать, дружок, — сказал Август, с усилием выпрямляясь на стуле. — Ты уже достаточно сделал. Ты помогал своим мамам во всем, где это было только возможно, и это было потрясающе. Но, думаю, теперь все зависит только от них. Ты не можешь помочь им пройти через это. — Но я не могу просто сидеть и ничего не делать! — Я не говорил ничего не делать, — твердо произнес Август. — Обнимай свою маму, когда ей нужно объятие. Говори ей, что все наладится. Будь сыном, который поможет ей быть сильной и поддерживай, когда она будет рассыпаться на части. Но остальное, Генри — это не твоя забота. Не тебе исправлять все это. Тебе десять. Ты… ты не готов к этому. — Стоит ли мне поговорить с Эммой? — Нет, — быстро ответил Август, барабаня пальцами по столу. — Пока нет. Она там наверно сходит с ума, малыш. Переломный момент. Какое-то время ей надо будет побыть отдельно от всех — особенно от Реджины. Думаю, если ты пойдешь увидеться с ней, ты только лишний раз напомнишь ей о своей маме. Генри выдохнул с такой силой, что челка чуть приподнялась над лбом от потока воздуха. — Ну так… что ты собираешься делать? — Я? — Да. Ты, — твердо сказал Генри. — Ты — часть Операции Лобстер, Август. Ты должен мне помочь. Пожалуйста. Если я недостаточно взрослый, чтобы что-то сделать, то ты-то ведь достаточно? Август сглотнул. Он помнил вспышку гнева в глазах Эммы, когда пытался показать ей свою ногу, и не был уверен, что даже он был готов столкнуться с чем-то еще более яростным, чем это. — Я подумаю, что можно сделать, — тихо сказал он, проводя ногтем по трещинке в деревянном столе. — Но… она будет очень зла, Генри. На всех нас. Она не послушает меня сразу. Я попытаюсь — я обещаю тебе, что попытаюсь, — он тяжело вздохнул, прежде чем продолжить. — Но… она будет просто в бешенстве.