A Trail Of Destruction / Пути распада

Холод. Снова. Почему здесь всегда так холодно? Она позволила ногам дотащить себя до камеры в углу офиса. Слезы уже обжигали ее прикрытые от жалкого страха глаза. Как будто, если она не видит его, значит, его там нет. Но это был единственный эквивалент в рамках ее кошмара тому, как она в детстве сворачивалась калачиком под одеялом, думая, что если она спрячет ноги под свое тощее маленькое тельце, то монстры под кроватью не смогут схватить их. Да вот только монстр вырос, и он уже поймал ее. Он не лежал сгорбившись в углу камеры, как обычно. Он сидел на кровати с пистолетом в руке, его глаза были покрасневшими и мутными, и он молча наблюдал, как Эмма вваливается в камеру, словно невидимые руки толкали ее в спину, пока она практически не упала. Дверь с грохотом захлопнулась и стало еще холоднее. А затем все те же руки схватили ее, и она почувствовала боль. Запах металла, пота и соленых слез затопил ее. И она тонула в нем, сражаясь, и она тонула, крича, она тонула, глядя на дверь кабинета, просто умоляя, умоляя, умоляя, чтобы кто-нибудь вошел. … она никогда не была из тех, кто ждет, что кто-нибудь придет и спасет ее. И в этот момент она проснулась. Эмма резко села в постели, ее пропитавшаяся потом рубашка впивалась в кожу хлопковыми когтями. Волосы, заплетенные на ночь в косу и лежавшие с одной стороны на ее плече, шлепали Эмму по щеке, при любом движении. Она подняла руку и откинула их за спину, отчаянно пытаясь убрать их с шеи, на которой все еще чувствовала синяки от призрачных пальцев Мо. Она подождала несколько секунд, пока ее дыхание немного успокоится, прижимая колени к груди настолько плотно, насколько было возможно. Казалось, что вся комната вокруг нее была в движении. Уже пятый раз за эту неделю она просыпалась задыхаясь от собственных рыданий, зажимая рот пальцами, чтобы заглушить всхлипывания и плач. Каждый раз, когда она находила в себе силы посмотреть после этого на себя в зеркало, она видела, что ее кожа была серой, словно грязная вода. Волосы были влажными и слипавшимися. Она выглядела точно так же, как несколько месяцев назад, когда, пошатываясь, выходила из здания мэрии. За исключением того, что сейчас у нее не было физических травм, чтобы оправдать свое состояние. И никто ей сейчас не сочувствовал. Даже она сама. Ее боль была непрекращающейся, но такой нудной и унылой — она была лишь в ее голове, и это сводило Эмму с ума. Только слабая пульсация внутри ее черепа напоминала, что что-то вообще произошло. Все остальные, казалось, забыли об этом, а со временем, забыли и о ней тоже. Она давно должна была справиться с этим. Она понимала это. Но стены вокруг нее до сих пор состояли из когтей и зубов и все, чего отчаянно, мучительно желала Эмма — это чтобы кто-нибудь защитил ее от них. Она глубоко вздохнула и посмотрела в эти ужасные призрачные глаза, которые, казалось, разглядывали ее из пустоты. Они наблюдали за ней целую вечность. Они не давали ей спать. Только повинные в чем-то не могут спать. Повинные и ставшие чьей-то жертвой. И ей до смерти осточертело быть жертвой. Она перевела взгляд на водянистый рассвет, зарождающийся на горизонте Сторибрука и тряхнула головой. — Да пошло оно все к черту, — пробормотала Эмма, скидывая с себя влажное от пота одеяло. * * * — Что, опять? — спросил Генри, потирая заспанные глаза. — Но ты же вчера ушла на работу пораньше. — Я знаю, милый, — ответила Реджина, присаживаясь на край его кровати. — Мне жаль, правда. Но в последнее время я многое пропустила на работе и… и мне теперь многое нужно наверстать. — Могу я помочь? — спросил ее сын, щурясь усталыми глазами. Большую часть ночи он провел за чтением книги, пытаясь найти лазейку, которая дала бы Злой Королеве шанс на счастливый конец. Если не считать пыльцы фей или рубиновых башмачков… он так и не нашел других способов. — Боюсь, что нет, — грустно улыбнулась Реджина, ласково убирая волосы с его лица. — Ты, вероятно, еще слишком молод, чтобы баллотироваться в мэры. — Но там тебе от меня будет гораздо больше пользы, чем в школе, — проворчал мальчик. Реджина сдержалась, чтобы не рассмеяться. — Возможно ты и прав. Но, знаешь, Белоснежка не может без своих маленьких помощников. Генри возмущенно уставился на нее. — Я не гном. — Нет, — нежно ответила она, наклоняясь, чтобы поцеловать его в лоб. — Но если ты продолжишь ходить в школу, то у тебя будет работа получше, чем у них. Сидни заберет тебя через час, хорошо? Не засыпай обратно. Генри упал на подушки, бурча себе под нос: — Ты не сможешь мне помешать. Внезапно, пара рук атаковала его животик, щекоча кожу, пока он не завизжал. — О, да неужели? — Перестань! — Обещай, что начнешь готовиться к школе, как только я уйду, и тогда перестану! — Ты не можешь меня мучить и пытать, я — твой сын! — Я могу делать все, что захочу, — усмехнулась Реджина, выпуская его тельце и целуя в улыбающуюся щеку. — Я ведь Злая Королева, забыл? — Вовсе нет, — покачал головой Генри, скрестив руки на груди. — Злая Королева не стала бы заморачиваться за то, чтобы заставить меня ходить в школу. Реджина вышла из дома через несколько минут, кутаясь в пальто и закинув набитую битком сумочку на плечо. Март плавно перетекал в апрель, и утро казалось уже менее мрачным, но морозный воздух все еще резал кожу. Женщина бросила взгляд на дисплей телефона: еще не было и половины восьмого. Ей было даже странно, что она больше не замечала того, насколько была уставшей. Она села в машину и завела двигатель, на мгновение прижавшись спиной к холодному кожаному сиденью, ожидая, пока воздух в салоне прогреется. Солнце едва пробивалось сквозь облака, и улицы были пустынны — как и всегда, когда она уходила на работу. Она вздохнула и переключила передачу, позволив машине тронуться. Реджина ехала в тишине, даже не включив радио. Там все равно по большей части были помехи из-за погоды, но некоторым песням удавалось просочиться через них, вызывая у брюнетки боль в животе. Песни о любви, песни о предательстве, песни о ненависти и о многом другом, о чем она больше не могла слушать. Она облизнула губы и продолжала ехать по пустым улицам, не сводя глаз с потрескавшегося асфальта. Вдруг ее внимание привлекло что-то голубое, промелькнувшее в поле ее зрения. Реджина сузила глаза, почти вздрогнув от удивления при виде другого человека в такое раннее время. Склонив голову набок, она присмотрелась, пытаясь понять, что видит вдалеке. Она знала, что это Эмма, еще до того, как смогла ее разглядеть. Но вот почему здесь была Эмма, она не знала. Блондинка быстро двигалась. Ее голова была опущена и она совершенно точно не видела Реджину, но мэр все равно инстинктивно сползла вниз по сиденью, прячась за руль, просто на всякий случай. Просто на всякий случай, чтобы Эмма ее не увидела и не свернула за ближайший угол, лишь бы не пересекаться с ней. На ней была ярко-синяя рубашка — такого же броского, кричащего цвета, что и ее безобразная кожаная куртка — и черные спортивные штаны. Светлые волосы, грязные и влажные от пота, собраны в высокий хвост, открывая слегка порозовевшее лицо. В ушах у нее были наушники, в которых музыка играла настолько громко, что блондинка морщилась на бегу… и вот что это было. Она бежала. Реджина сбросила скорость и смотрела, как Эмма проносится мимо, стиснув зубы, опустив глаза на пустынный тротуар, и яростно сжав руки в кулаки, которые, казалось, были готовы обрушиться на первого, кто попытается заговорить с ней. Ее кроссовки тяжело шлепали по асфальту. Она выглядела… пугающей. Она выглядела сильной. Ее кожа посерела, глаза глубоко запали и вид у нее был вымотанный и совершенно измученный. Но каким-то образом, она была похожа на настоящую Эмму больше, чем за все прошедшие полгода. Тело Реджины пронзила внезапная боль — боль от желания прикоснуться к человеку, право на прикосновение к которому она потеряла очень, очень давно. Реджина сглотнула, все еще не в силах оторвать взгляд от ярко-синего пятна в зеркале заднего вида. Она продолжала ехать, забывая смотреть на дорогу. * * * В субботу она проснулась рано. Реджина неделями не спала нормально и уже привыкла к тому, что ей не удается уснуть практически до той поры, пока луна уже не исчезала с неба. Однако, в последнее время, новым наказанием ее тела стало то, что она просыпалась еще до того, как солнце показывалось на горизонте. Вот и в этот выходной день она лежала в кровати с широко открытыми глазами, вглядываясь в бледно-серый утренний свет, настойчиво пробивающийся сквозь шторы. Она застонала, прикрыв глаза рукой. В ее кровати всегда было так чертовски пусто и холодно. И Реджина была почти уверена, что на самом деле, каждое утро она просыпается из-за отсутствия Эммы. Она подождала еще полчаса, надеясь, что облако сна снова накроет ее. На часах было 5.46 утра, и ее челюсть уже болела от яростного зевания, но глаза упорно отказывались закрываться. Слабый солнечный свет уже заполнил комнату, и Реджина решила оставить бесполезные попытки заснуть. Она вылезла из своей ставшей противной, одинокой постели, и заставила себя пойти в душ. Вода обжигала кожу, но все равно не могла ее согреть. По прошествии, казалось, целой вечности, она выключила душ и натянула на себя чистую одежду. Все тело ломило от усталости, но Реджина уже почти перестала замечать ее. Когда боль пронизывает каждую кость, мышцу и клетку организма, она превращается в броню. И, нацепив эту броню, в то же время желая, чтобы она перестала пытаться окутать ее глупое разбитое сердце, Реджина спустилась по лестнице на первый этаж. В пятнадцать минут седьмого она опустилась в кресло за своим рабочим столом. Компьютер моргнул, оживая, и словно застонав от такого раннего пробуждения, но остальная часть дома была погружена в тишину. Генри будет спать еще несколько часов, и все это время брюнетка проведет в одиночестве. Она уставилась на свой кофе, но почти сразу зажмурилась. И в этот момент раздался стук в дверь. Тихий, едва слышный стук, который говорил о том, что тот, кто стоял на пороге, почти надеялся на то, что она не услышит и не откроет. Эмма. О боже… одно это имя причиняло боль. Реджина выскочила из-за стола и направилась в прихожую. Ее ногти яростно впивались в ладонь. Сквозь матовое стекло она увидела вспышку ядовито-розового, потому что Эмма, очевидно, не могла носить одежду нормального цвета. К тому времени, когда Реджина приоткрыла дверь, розовое пятно уже развернулось и начало удаляться по подъездной дорожке. Эмма услышала звук движения дерева по камню и обернулась. Ее глаза искали Реджину через крошечную, почти извиняющуюся щель в дверном проеме. Несколько мгновений ни одна из них не произносила ни слова. Эмма стояла, замерев на полпути. Верхняя часть ее тела блестела от пота, и Реджина видела как маленькие капли спускаются по мускулистым предплечьям. Громкая музыка все еще разрывала наушники, которые болтались на шее блондинки, и Реджина, с внезапно пронзившей ее горло болью, заметила, что растрепанные светлые волосы стали длиннее с тех пор, когда они виделись в последний раз. — Эмма, — наконец выдавила Реджина, пытаясь сглотнуть ком в горле. Во рту у нее пересохло, а горло саднило, когда она отчаянно пыталась оторвать взгляд от быстро вздымающейся и опускающейся груди Эммы. Повисла небольшая пауза. Затем послышалось тихое: — Привет. Блондинка стояла полностью неподвижно, как будто не доверяла себе, находясь всего в пяти метрах от женщины. Реджина вышла на крыльцо, закрыв за собой входную дверь. Эмма растерянно моргнула и оглянулась на открытую калитку. — Генри еще спит, — тихо объяснила Реджина, махнув рукой в сторону окон второго этажа. Плечи Эммы мгновенно расслабились. — Да, точно, — слабо улыбнулась она. — Я забыла, что еще очень рано. Сколько… сколько времени? — Чуть больше шести. — Шести? Правда? — Эмма удивленно наморщила лоб. — Боже. Я не обратила внимания. Она снова замолчала, сглотнув. Реджина ждала неизбежного продолжения. — Почему ты не спишь? Улыбка Реджины была неестественной и, казалось, причиняла боль. Она пожала плечами. — Я… Мне в последнее время не нужно спать так много, как раньше. Эмма съежилась, отчего словно стала чуть меньше. — Тебе не нужно? — тихо спросила она. — Или ты не можешь? — А это имеет значение? — спросила Реджина, обхватывая себя руками в защитном жесте. — Ты тоже не спишь. Эмма автоматически открыла рот, но почти сразу поняла, что ей нечего ответить. Она снова закрыла его и кивнула, сжимая в кулаки висящие по бокам руки. Блондинка переминалась с ноги на ногу, и все ее тело дрожало, как будто по нему проходили разряды тока. Это точно было не от холода — девушка очевидно нервничала. Реджина ждала следующей фразы, еще одного вопроса, но Эмма, похоже не собиралась ничего говорить. Она уперлась взглядом в одну точку на асфальте между ними, ее мышцы почти яростно подергивались, пока она ждала, что вместо нее следующее действие сделает Реджина. Брюнетка глубоко вздохнула и спросила так тихо, как только могла, словно боялась, что слова, произнесенные слишком громко, могут спугнуть девушку. — Почему ты здесь, Эмма? Эмма вздрогнула, так и не поднимая взгляд. Через несколько мгновений она пожала плечами, и Реджина с замиранием сердце увидела, как блондинка делает к ней шаг по дорожке. — Я… бегала, — пробормотала она, качая головой. — Я бегала и оказалась тут. Реджина кивнула. — Недавно утром я видела тебя, когда ты бегала. — Что? — Эмма резко подняла голову и пристально посмотрела на нее. — Когда? — В… четверг? — В четверг? — переспросила Эмма, вспомнив кошмар, который приснился ей в ту ночь, и заметно вздрогнув. — Какого черта ты колесила по городу в такое время? Реджина сглотнула, заметив, что она сделала еще полшага вперед. — Я… — начала она, но не смогла закончить предложение. Эмма сделала это за нее. — Ты не могла уснуть. — И ты тоже. Эмма уже достигла первой ступеньки крыльца. Это был первый раз, когда девушка казалась ниже Реджины. Брюнетка смотрела на нее с высоты своего положения, ее челюсть опасно подрагивала, и она с трудом сглотнула желание всхлипнуть. — Я просто… я не могу спать, — тихо произнесла Реджина, сцепляя пальцы в замок перед собой. — Больше не могу. Без тебя. Глаза Эммы сразу потемнели, становясь насыщенно зелеными. Она прикусила нижнюю губу, пиная ступеньку крыльца Реджины носком кроссовки. — Реджина… — пробормотала она, качая головой. — Не нужно. Реджина застонала. — Не нужно? — спросила она, прислонившись спиной к дверному косяку и прижимая костяшки пальцев ко лбу. — Эмма. Ты серьезно? Не нужно чего? Не нужно скучать по тебе? Не нужно продолжать любить тебя? — Я не знаю… просто… — Ты не можешь просто появиться здесь, — выпалила Реджина, все еще отчаянно пытаясь говорить шепотом, хотя ее голос уже начал срываться. — По своему собственному решению. Постучаться в мою дверь, вытащить меня на улицу, разговаривать со мной, а потом разозлиться на меня за то, что я решила попытаться быть с тобой откровенной. Эмма бросила на нее виноватый взгляд из-под ресниц. — Реджина, пожалуйста. Я не это имела в виду. — Что ж, а я именно это, — рыкнула Реджина. — Именно это я и имела в виду, Эмма. Я скучаю по тебе. Я ненавижу себя, и люблю тебя, и скучаю по тебе, и видеть тебя здесь, прямо перед собой… Но так далеко от меня. Я оттолкнула тебя и просто не могу вынести, что сделала это в тот момент, когда каким-то немыслимым образом, мне удалось быть с тобой так близко. Я всего лишь хочу, чтобы ты вернулась и снова была рядом. Вот и все. И ты не можешь просто появиться на моем пороге и ожидать, что я даже не буду надеяться, что ты здесь для этого. Эмма тряхнула головой, делая наконец последний шаг и поднимаясь на крыльцо, так что теперь они с Реджиной были на одном уровне. Ее глаза были широко открыты. В них сияли печаль и слезы. Она плотно стиснула зубы. — Думаешь, я по тебе не скучаю? В носу Реджины резко зажгло, и она поняла, что сейчас расплачется. Брюнетка резко втянула носом воздух, прогоняя это чувство и поднимая глаза к крыше крыльца. — Эмма… — Я ненавижу тебя, Реджина, — прошептала Эмма. — Ты хоть представляешь, насколько это тяжело? Я не могу спать, потому что даже в моих снах ты начала предавать меня — ты перестала меня защищать, и ты перестала быть моей. И я не могу поверить, насколько на самом деле невыносимо больно то, что я больше не могу называть себя твоей. Так что — да, я не могу спать и вместо этого я бегаю. Но, даже когда я бегаю, я все равно в конечном итоге оказываюсь здесь. Я оказываюсь здесь каждое утро. И каждое утро я стучу в эту гребенную дверь, и каждое утро ты мне не открываешь. Ты всегда открывала, в какую бы дверь я ни стучала — ты открывала, потому что ты была моей, а я была твоей и все было правильно. Но это больше не так, Реджина. Ничего больше не правильно. Слезы катились по ее щекам, а плечи дрожали под тяжестью всего этого. Эмма покачала головой, яростно закусывая губу, ожидая от Реджины ответа — ожидая, что она просто сделает так, что все будет в порядке, все будет хорошо, все снова станет правильным. Она же Реджина. Она это может. Она с такой легкостью могла все разрушить, но она же и могла все исправить. Но Реджина просто смотрела на нее, крепко сжав челюсть, а в ее извиняющемся взгляде горело сожаление. Она неистово затрясла головой, молясь, чтобы на нее снизошло хоть какое-то озарение, но абсолютно ничего не чувствовала. Ее руки дернулись от отчаянной потребности стереть слезы с кожи Эммы, но Реджина отдернула их назад: руки, которые вырывали сердца, не заслуживали такой привилегии. И вдруг, совершенно неожиданно и внезапно, Эмма рванула вперед, слегка споткнувшись в спешке. Ее лицо было залито слезами, но теперь уже ее руки дернулись вверх, а пальцы легко скользнули в волосы Реджины, запутываясь в них и сжимая в кулаках, в то время, как ее теплые, соленые от слез губы, с силой прижались к дрожащим губам королевы. Реджина судорожно вдохнула и тут же вцепилась в рубашку Эммы, собирая ткань в кулак. Она была теплой и влажной от пота, и это было всем, по чему брюнетка так невыносимо скучала. Вкус Эммы на ее губах, то, как она осторожно раздвигает ее губы языком и отчаянно стонет, чувствуя, как язык Реджины инстинктивно встречает ее и ласкает в ответ — это было всем, по чему она когда-либо скучала, и что уже даже не надеялась почувствовать снова. Когда Эмма отстранилась, ей стало невероятно холодно. На улице вокруг них как будто стало серее. — Я ненавижу то, как скучаю по тебе, — пробормотала Эмма, проводя костяшками пальцев по лицу. Не раздумывая, Реджина протянула руку и вытерла слезу с ее щеки подушечкой большого пальца. Она говорила тихо, слова с трудом выходили из ее сдавленного горла. — Я люблю тебя, Эмма. Эмма всхлипнула, накрыв своей ладонью руку Реджины и прижав ее к своей щеке. Она приоткрыла рот — она хотела сказать то же самое в ответ. Они обе знали, что она собиралась это сделать. Но эти слова все еще душили ее и они так и не прозвучали. Она уткнулась в ладонь Реджины, вдыхая ее теплый, знакомый, родной и опьяняющий запах. Ее губы слегка коснулись нежной кожи. А затем она сделала шаг назад, не открывая глаз, отмахиваясь от желания сломаться. — Мне пора, — пробормотала она, разворачиваясь. Она не видела, как Реджина потянулась к ней, пытаясь в последний раз ощутить прикосновение к ее коже. Реджина смотрела, как вспышка розового — единственное наполненное цветом пятно в ее жизни, которая с каждым днем становилась все более серой — исчезает за воротами и удаляется по пустынной улице. Она ждала, что она вернется. Она не сводила глаз с дороги. Начался дождь. Стали появляться первые машины, медленно ползущие по дороге, к тому времени, когда она, наконец, призналась себе, что этого не произойдет.