Лидокаин

Следующие недели пролетели быстро. Учёба вошла в привычную колею: Зельеварение, Трансфигурация, ЗОТИ, Астрономия, Травология, бесконечные эссе и постоянное чувство, что времени не хватает катастрофически. Казалось, стоит ей на минуту остановиться, перевести дух — и тут же находится новое дело, новая тема, новый пергамент, требующий внимания. Она и не жаловалась. Постоянная учеба не была такой уж необходимостью — все-таки в прошлом году у нее были почти все «Превосходно», но, после мягкой домашней атмосферы было тяжело вновь вернуться в холодные подземелья слизеринцев. Да и ей хватало их косых взглядов, которые, в лицо улыбаясь и общаясь спокойно, за спиной же поливали грязью за происхождение, за оценки, за все, к чему может прицепиться взгляд. Не то чтобы она их винила, в конце концов все дети сплетничают о друг друге, но это задело. Иногда ее удивляло, как привыкший к рациональности мозг мог начать резко заполнять ее мысли этой детской обидой. Еще было чувство слабости. Физической, магической, какой-то глубинной, въевшейся в кости. Она чувствовала себя безумно слабой, казалось временами, что Уайт ничего не сможет сделать себе в защиту, если что-то случится. Поэтому, засучив рукава, пришлось налегать на учебу. Она могла признаться, скрипя зубами, что голова становилась легче, меньше беспокойных мыслей крутилось там, когда мозг был занят ингредиентами для зелий или последовательностью трансфигурационных превращений. Снейп держался на расстоянии — не враждебно, но отстранённо. После случая в поезде они даже и не разговаривали. Мелисса не знала, расстраиваться ей или радоваться. С одной стороны, меньше проблем. С другой — она чувствовала, что теряет единственного потенциального союзника на факультете. Имело ли это большое значение?.. Она правда не знала. Лили иногда кивала ей в Большом зале, но их дороги пересекались редко — разные факультеты, разные расписания, разная жизнь. Гриффиндорка была занята своими подругами, своими делами, и Мелисса не винила её. Она не нуждалась в внимании матери Гарри Поттера, и уж тем более не собиралась вновь пытаться влезть в их компанию. Это был единичный случай, и горевать не было смысла. Она никогда и не смогла бы с ними подружиться. Как и не могла с остальными. Мелисса была одна, и ей этого хватало. Письма домой писались раз в неделю, по вечерам среды, когда в гостиной было относительно тихо, слизеринцы готовились к занятиям, расписывая едва ли не километры эссе. Округлым, но всё ещё неровным, несколько неуверенным почерком она выводила строки, содержащие незначительную, а то и вовсе неправдивую информацию. «Дорогая мама, у меня всё хорошо. Учёба идёт нормально, я каждый день занимаюсь, учителя мною гордятся. Погода в Хогвартсе стоит прохладная, но в замке тепло. На завтрак подают вкуснейший вишневый пудинг. Сегодня с девочками ходили к озеру, а завтра будем гадать на женихов. Как там Лисик? Как у тебя с работой? Передай Джереми привет…» Было сложно признаваться матери, что, вопреки обещаниям, Мелисса совсем не жалеет себя, что она вкалывает до дрожи в руках, до темноты в глазах. Да и незачем. Изабель и так постоянно волновалась, писала длинные ответы, полные вопросов и советов, и Мелисса, читая их, чувствовала одновременно тепло и глухое раздражение. Иногда, читая эти теплые ответные письма, она вспоминала уже далекие, холодные сообщения в экране телефона и рубленые ответы той, кого еще давно звала матерью. Вспоминала не такие нежные, но все равно ласковые руки, и сердце сжималось от горечи. Мелисса сравнивала их временами и кусала губу до крови, пытаясь понять, почему же одна была так холодна, а другая… другая была похожа на нее, неуверенную, слабую, тревожную, но теплую, любящую. Кто из них был ее настоящей матерью, женщиной, которой были не безразличны она и ее страдания? Чувствовала ли она себя предательницей от таких мыслей? Еще как. Лживые ответы на письма постепенно выводились всё более и более уверенно. Иногда Мелиссе казалось, что она сама начинает верить, что ее жизнь хороша, что у нее есть подруги, что все не так плохо. Она упорно пыталась убедить себя. Лишь иногда, глубокой ночью, когда все соседки давно дремали в своих постелях, она застывала перед зеркалом в ванной комнате, водила пальцами по скулам, по линии челюсти, оттягивала веки, рассматривая зеленые глаза, копну платиновых волос, что после душа удивительно завивались, вопреки своей обычной прямоте. Руки, что пестрели синевой вен, мягко втирали в волосы приятно пахнущее зелье, а Мелисса никак не понимала, как ей жить дальше, что делать. Это хрупкое тело взирало на неё лицом мёртвого, чужого человека. Одновременно похожего и не похожего на нее. Девочка, которой здесь не должно было быть. Самозванка, занявшая чужое место. Иногда ей казалось, что если долго-долго смотреть в эти зелёные глаза, то в них мелькнёт что-то знакомое — отблеск той, прежней Полины, с серыми глазами и вечно испачканными краской руками, с торчащими во все стороны белыми волосами, чьи корни постоянно забывали подкрашивать. Самой простой, обычной девочки. Она старалась игнорировать это, она заставляла себя трудиться чуть ли не до потери сознания, но вновь и вновь застывала тут, потерявши спокойный сон. Пока однажды не разбила зеркало кулаком, пугая Катрин и Виолетту, судорожно подскочивших в ночи от пронзительного звона. Тогда кровь мучительно медленно стекала по запястьям, костяшкам, пальцам, оставляя яркие следы на белой плитке, смешиваясь с осколками, что были везде. Их остатки в нежной коже от каждого касания, сжатия пальцев в кулак резали ладонь, а девочка тяжело осела на пол, разрыдавшись не от боли — от наплывших чувств. От усталости. От отчаяния. От того, что даже здесь, в этом чёртовом замке, даже спустя год, она не может найти покой. От того, что чужая кожа всё ещё не стала своей. От того, что она одна. Совсем одна. — О Мерлин! Катрин тогда, иногда перескакивая на французский, как всегда в моменты сильного волнения, осторожно опустилась на колени возле Уайт, защебетав что-то успокаивающее. Её глаза расширились от ужаса, а изящные пальцы осторожно коснулись руки Мелиссы, но тут же отдёрнулись, когда она увидела глубину порезов, Булстроуд же накинула на зеркало репаро, после застыв в дверях молчаливой тенью. Несколькими минутами— для нее они казались часами— позже ей сунули в руки какой-то флакон с зельем, а светлые пальцы Паркинсон втирали в кожу зеленоватую мазь. Они сидели на кровати Мелиссы, что опустила голову. — Mon amie, тебе dois aller в больничное крыло demain, — тихо промолвила Катрин, с далеким отголоском слез. Мелисса отстраненно кивнула, перекатывая флакон пальцами свободной руки, а удушливый туман в голове не давал сосредоточиться ни на сбивчивой речи Катрин, ни на тяжелом взгляде Виолетты, что, стиснув зубы, со своей кровати недовольно смотрела, как Уайт крутит успокаивающее зелье в руках, но решила ничего не говорить, слишком уж была напряженная атмосфера. — Je ne вытащила pas tous les fragments, je ne могу pas comprendre… — французский вливался в уши с трещанием, вызывая глубинные воспоминания, как давно — безумно давно— она сжималась на парах, пытаясь понять, что именно говорит ей Роман Викторович, и неуверенно отвечала, контролируя каждый звук, вылезающий из горла. — Выпей зелье, Уайт, — тяжелый голос разрезал воздух, заставляя француженку замолчать и Мелиссу подобраться, вскинув голову, уставившись полупустыми зелеными глазами. Она рассматривала Булстроуд в своем безумии, словно видя ее в первый раз. В полумраке комнаты та казалась старше, серьёзнее, почти взрослой. В её глазах не было насмешки. Не было презрения. Только что-то… Мелисса не могла определить. Она подчинилась. Поднесла флакон к губам, просто машинальное движение, и Катрин мягко забрала его и убрала в карман. Умиротворящий бальзам мягко стекал по горлу, странно ощущаясь на языке. Когда белые пряди упали на подушку вместе с неподъёмной головой, Мелисса устало прикрыла глаза, ощущая, как силы покидают её. Где-то на фоне гремел рассерженный голос Булстроуд — но слова не разбирались, только интонации: резкие, рубленые, но… не злые. Стало… всё равно. На неё, на всё остальное, на будущее. Она провалилась в сон, тяжёлый и без сновидений. Головная боль же заставила подорваться с кровати с тихим стоном ближе к утру. Мелисса медленно села, приложив руку ко лбу, и тут же дёрнулась от резкой боли. Зашипела, втягивая воздух сквозь зубы, и уставилась на свою ладонь. Розовые, опухшие следы пересекали кожу в нескольких местах. Не глубокие, но заметные. Память о вчерашнем. Прикосновение к ним отзывалось тянущей болью, должно быть внутри остались стекла. Стекла?.. Она сжалась, вспоминая. Зеркало. Кровь. Катрин на коленях рядом. Виолетта в дверях. Они всё видели. Всё. Пальцы впились в кожу головы, и Мелисса зажмурилась, сдерживая рвущийся наружу крик. Это ужасно. Это крах. Почему они не сдали её декану? Почему не позвали профессоров? Почему просто не оставили истекать кровью в ванной? Зачем они помогли? Она не понимала. И от этого непонимания становилось только страшнее. За соседним пологом кто-то пошевелился. Мелисса замерла, прислушиваясь. Виолетта спала дальше. Тишина. Но она знала — они там останутся. Они всё помнят. Вопрос был только в том, что они сделают с этой памятью. Вот только она не стала это проверять. Банально уже не было сил. Быстрым движением накинув одежду, застегнув длинную мантию, Мелисса потерялась в длинных коридорах подземелья, не откладывая поход к миссис, пока что не мадам, Помфри. Прохлада замка вызывала мелкую дрожь, но девочке стало легче. После стольких часов истощения… кривая ухмылка растеклась на ее лице. В коридорах было тихо — до завтрака ещё оставалось время, и большинство студентов либо досыпали, либо неспешно собирались в своих спальнях. Мелисса шла медленно, стараясь не делать резких движений: рука ныла, но вновь и вновь девочка сжимала ее в кулак, проверяя, реально ли все это. Миссис Помфри поворчала от раннего подъема, но спокойно впустила Мелиссу в глубь больничного крыла. Нос щекотал запах зелий, чистого постельного белья и пыли, что мягко кружилась на свету утреннего солнца, что медленно плыло вверх неба. — Ох, мисс Уайт, как вас угораздило?..— женщина крутилась над ее рукой, проводя палочкой и накладывая чары диагностики. — Поскользнулась в ванной и разбила зеркало, — хрипло пыталась объясниться Мелисса, сглатывая. Не хватало еще прослыть безумной. Помфри недоверчиво прищурилась и покачала головой, но, к удивлению Мелиссы, не задала лишних вопросов. — Внутри осталось несколько маленьких осколков, хорошо, что Вы пришли, — женщина покачала головой и поставила на тумбочку несколько зелий. — Крововосполняющее и экстракт бадьяна. Мне нужно будет вскрыть вашу рану и достать осколки. После нужно будет их принять, хорошо? — Да, — тихо отозвалась Уайт и неморгающе уставилась на свою ладонь. Медиковедьма взмахнула палочкой, шепча заклинание. На белой ладони растекся длинный порез, и при виде собственной крови девочке вновь поплохело. Но пару взмахов палочки, от которых заслезились глаза, и кровавые осколки вылетают из раны, тут же уничтожаясь тихим заклинанием. — Вот и все, — миссис Помфри легонько улыбнулась и открутила крышку, капнув бадьяном прямо на рану, отчего Мелисса зашипела. — Тише-тише, скоро должно пройти. Кивнув, Уайт, вновь кусая губу, протянула руку к оставшемуся на тумбе флакону и опрокинула в себя зелье, неприятно горчившее на языке. — По-хорошему, Вам бы стоило отлежаться, пока экстракт бадьяна действует…— медиковедьма легкими движениями левитировала флаконы на места и испаряла капли крови. — Нет! — резковато вырвалось у Мелиссы, что тут же стушевалась от удивленного взгляда. — Нет, я не могу пропускать учебу… — Мисс Уайт, стремление к знаниям похвально, но Вам нужен отдых, — Помфри покачала головой, присаживаясь на стул. — Пожалуйста, — едва ли не умоляюще пробормотала Мелисса, сжав ладони на коленях, натягивая ткань брюк едва ли не до боли. От ее расстроенного взгляда женщина поджала губы. — Хорошо, первый и единственный раз. Только не перенапрягайтесь и спокойно отдыхайте. Берегите себя, мисс Уайт, — сказала она напоследок, и в её голосе послышалось что-то похожее на искреннее участие. — Молодость — время не только учёбы, но и заботы о себе. — Да-да, конечно, — Уайт подскочила, судорожно кивая головой и спешно подскочила к двери, едва ли не пролетев все больничное крыло за секунду. — Спасибо большое, до свидания! — не дожидаясь ответа, она выскользнула в прохладный коридор. Мелисса вышла из лазарета с тяжёлой головой. Воротник рубашки, казалось, все больше и больше сдавливал горло, заставляя задыхаться. Дрожащие пальцы расслабили галстук и пару пуговиц, после рванув воротник, открывая доступ к воздуху. Она застыла у окна в пустом коридоре и долго смотрела на заснеженные верхушки Запретного леса. Почему она опять теряет контроль над своей жизнью? Почему это происходит, что с ней не так? Левый глаз чуть дернулся, и девочка медленно сгорбилась, приобнимая себя руками. Теперь соседки знают, что она не в себе, какова вероятность, что они будут молчать?.. Она не знала. И от этого незнания хотелось выть. Она совершенно ничего не знала. Почему она никогда ничего не знает?.. Ее хрупкая фигурка пошатнулась, а деревянные ноги едва сгибались, но все-таки несли ее наверх, по капризным лестницам, по холодному камню. Этаж, один, второй, третий… Она постепенно поднималась, с силой хватаясь за поручень. Только когда в лёгких зажгло от нехватки воздуха, поняла, куда идёт. Само тело вело ее наверх, к… Астрономической башне. Тихие шаги остановились возле резной двери, а девочка замерла. Что она тут собиралась делать? Что?.. Может… все наконец закончить?.. Руки сами запахнули мантию, а после отворили дверь. Мелисса моргнула. На нее вскинули взгляды двое рэйвенкловцев. На полу же валялись перья, линейки, огромный лист не пергамента, а целого ватмана, исписанного различными формулами, схематичными рисунками. Тишину разрезал лишь свист холодного ветра да шелест мантии Мелиссы. — Я знала, что ты придешь, — без приветствия пробормотала Пандора, вновь принявшись выписывать странными словечками ватман возле схематично нарисованных очков. — Ксенофилиус, подвинься, пожалуйста, пусть Мелисса сядет. Светловолосый парень слегка отодвинулся, и Уайт сама не поняла, как оказалась между этими странными ребятами. На полу было тепло, отчего Мелисса задумчиво оглядела его, но после догадалась о согревающих чарах. Внезапно, она успокоилась, больше не хотелось никуда уходить. Вот бы просто сидеть между этими детьми и наслаждаться теплотой и свежим воздухом. Потревоженные подростки принялись тихо писать дальше, заинтересовав ее, отчего слизеринка заерзала и скосила взгляд на еле разборчивую фразу, что пестрела причудливыми буквами. —Спектрально-астральные очки?.. Ксенофилиус встрепенулся, отчего кудрявая прядка смешно подпрыгнула, и растерянно, но не менее дружелюбно улыбнулся. — Прибор, помогающий увидеть мозгошмыгов. Проводим расчеты, — тихо пробормотал он, а после протянул руку. — Ксенофилиус Лавгуд, третий курс. — Мелисса Уайт, второй, — чуть помедлив, девочка протянула руку, пожимая ледяную ладонь парня, что тут отвлекся, что-то судорожно записывая, не замечая, как на него уставилась Уайт. Ее вновь преследовало это странное чувство, как было обычно при встрече с важными сюжету персонажами. Девочка скрестила ноги по-турецки и оперлась щекой о руку, и она чисто физически не смогла бы увидеть, как заострились ее собственные черты лица. Надо же, отец Полумны Лавгуд. Интересно, где ее мать? Пандора же подняла голову, туманно хмыкнув себе под нос. А после аккуратно схватила ладошку Мелиссы — ту самую, которую пришлось сегодня лечить—и, заставляя обратить на себя внимание, легонько потянула, отчего пришлось подняться на ноги. Тихие шаги, на которые Лавгуд даже не поднял головы, последовали до парапета, а после Мунфлай двумя руками обхватила ладонь и внезапно начала медленно водить пальцем по все еще розоватым следам, вызывая дрожь. — Помогло? — Что?..— хрипло отозвалась Мелисса, зачарованно следя за чужим пальцем. — Ты пыталась разбить суть, но разбила только картинку. Сама суть осталась. Значит, надо менять не это, Мелисса. — О чем ты?..— жалобно пробормотала слизеринка, ощущая, как слезы постепенно собираются в уголках глаз, желая вырвать руку из внезапно давящей не хуже капкана хватки, но тело словно одеревенело. —Ты злишься на ту в отражении, — резко сказала Пандора. — Но не она кроила ножницами твою судьбу. Ни ты, ни она не несете ответственность за спутанный клубок судьбы. Она тоже жертва. Перестань её ненавидеть — и она перестанет быть чужой, — полупрозрачные глаза уставились на нее, словно выхватывая всю ее суть, видя ее насквозь. Мелисса дернулась, отстраняясь, вжимая ладони в лицо. — Прости, я не могу… Я не знаю, как нам ужиться, — дрожаще прошептала она, чувствуя, как начинают трястись плечи. Пандора отвернулась, покачиваясь и следя за медленно падающими снежинками, что искрились на свету и причудливо-изящно танцевали на ветру. — Отпусти себя. Ненависть никогда не была хорошим орудием.