Лидокаин

— Минус тридцать баллов с Рэйвенкло и минус пятнадцать с Слизерина за вхождение на Астрономическую башню в неурочное время! — гремит недовольный голос, отчего Мелисса тут же выпрямляется, глядя на грозного старосту из Гриффиндора, что схватился за значок, и тут же бросается к резной двери, едва ли не сталкиваясь с темноволосым парнем, который не успел схватить ее за руку. Она убежала. Опять. Боже… Уайт остановилась на четвертом этаже, наклоняясь и пытаясь отдышаться, и медленно стерла следы слез с щек. Было… Достаточно неловко. Слишком уж сильно она погрузилась в свои эмоции, в слова Пандоры… По крайней мере, она надеялась, что гриффиндорец не заметил ее слез. Пусть это был незначимый человек, но не хотелось быть слабой еще и в чужих глазах. Очень сильно надеялась, что он не заметил. Умывшись в ближайшем туалете, девочка наколдовала темпус и поплелась в подземелье, испуганно замирая в нишах замка, едва уши улавливали громкие разговоры и сонные зевки. Приближалось время завтрака, и уж слишком не хотелось пересекаться с другими. Что делать, она правда не знала, но полагалась на интуицию. Чинно поприветствовавшая ее Серая дама пролетела мимо, заставив чуть ли не схватиться за сердце и быстрее заскочить на двигающуюся лестницу под удивленные взгляды рэйвенкловцев. Мелисса лишь ускорилась, отчего платиновые волосы вновь и вновь слегка подпрыгивали. В гостиной Слизерина было тихо и безлюдно. Огонь в камине лениво облизывал поленья, отбрасывая пляшущие тени на тёмные панели стен и зелёный бархат диванов. За высокими стрельчатыми окнами, скрытыми толщей воды и камня, царила непроглядная тьма озера. Мелисса уселась в дальнем углу, подобрав ноги под себя и укутавшись в плед, который она стащила со своей кровати. Ладонь, стянутая тонкой полоской розоватой кожи, покоилась на колене. Она смотрела на огонь невидящим взглядом. Слова Пандоры врезались в память, пульсировали где-то под черепом в такт тянущей головной боли. «Ты пыталась разбить суть, но разбила только картинку… Не она кроила ножницами твою судьбу… Перестань её ненавидеть — и она перестанет быть чужой». Легко сказать. Мелисса сжала пальцы, и заживающая рана отозвалась тупой болью. Как перестать ненавидеть отражение, которое смотрит на тебя глазами мёртвой девочки? Как перестать чувствовать себя воровкой, занявшей чужое место, когда ты каждый день видишь доказательства этого? Что же она могла сделать, как избавиться от этого? Она такая бесполезная… Шорох заставил Уайт вздрогнуть. Она подняла голову и увидела Виолетту Булстроуд, которая стояла в паре метров, скрестив руки на груди и буравя её тяжёлым взглядом. — Ты пропустила завтрак, — голос у Виолетты был ровный, без обычной язвительности. — Не была голодна. — Врёшь. Мелисса промолчала. Виолетта ещё секунду смотрела на неё, а потом, словно приняв какое-то решение, шагнула вперёд и плюхнулась на соседнее кресло, бесцеремонно закинув ноги на низкий столик и вновь скрестив руки на груди. — Катрин места себе не находит. Решила, что ты обиделась на неё за вчерашнее. — Виолетта скривилась. — Пришлось взять с неё слово, что она не попрётся тебя искать и не устроит истерику на всю гостиную. Мелисса моргнула, пытаясь осмыслить услышанное. Катрин… переживает за неё? Почему Виолетта это говорит?.. — Я не обижаюсь, — тихо сказала она. — Ну естественно. — Я просто… не знаю, как теперь смотреть вам в глаза, — Мелисса неловко пожевала губу, сжав бледными пальцами ткань юбки, оставляя неприятный комментарий без внимания. — О Мерлин, Уайт, — Виолетта закатила глаза, но в этом жесте не было привычной злости. — Ты что, думаешь, мы в первый раз видим кого-то в истерике? У Паркинсон они случаются регулярно, но ты же не видишь, чтобы я её жалела. — Это другое. — Почему? Потому что она рыдает из-за застенчивости и страха опозориться, а ты — потому что не справляешься с нагрузкой? — Виолетта приподняла бровь. — Я не дура, Уайт. И не слепая. И Катрин, пусть так сразу и не скажешь. Ты нагружаешь себя учебой, держишься особняком и ходишь так, будто ждёшь удара в спину. Смотришь на всех так, будто мы — стая волков, которая только и ждёт, чтобы разорвать тебя. Мелисса нелепо сжалась, с каждым словом будто бы сдуваясь. Язык стал слишком тяжелым, челюсть лишь застыла. Никак не получилось вымолвить хоть что-то. Под неморгающим взглядом она все больше робела. —Это не так, — отрезала Виолетта, устав ждать хоть какого-то ответа, а после закинула ногу на ногу. — На Слизерине свои правила. Мы не трогаем своих. — Она помолчала пару секунд, слегка качая головой. — А ты — своя. Хочешь ты этого или нет. Происхождение не имеет значения, Шляпа тебя сюда отправила, значит, так надо. Значит, ты одна из нас. И если ты продолжишь ходить с таким видом, будто мы вот-вот вгоним тебе нож в спину… Что ж, ты в конце концов дождешься той реакции. Мелисса смотрела на неё, не веря своим ушам. Булстроуд, которая вечно язвила и ставила на место, которая постоянно грубила, сейчас говорила ей… что? Что она «своя»? — Зачем ты мне это говоришь? — голос дрогнул, а плечи устало опустились. — Ты же терпеть меня не можешь. — Я никого не терплю, — фыркнула Виолетта. — Это просто мой характер. Она поднялась, одёрнула мантию, разгладила складки на юбке и бросила напоследок: — Катрин скоро спустится. Она пошла навестить тебя в больничном крыле, но если ты тут… — Виолетта хмыкнула, кинув взгляд на бледную ладонь. — Постарайся сделать вид, что с тобой всё в порядке, иначе она снова начнёт кудахтать на своём французском. Я это не выдержу второй раз за день. И она ушла, оставив Мелиссу в ещё большем смятении, чем прежде, с мыслями, кружащими в голове стаей беспокойных мух. Катрин действительно появилась через полчаса — слегка раскрасневшаяся, с охапкой пергаментов и книг, которые она аккуратно водрузила на стол перед диваном. Увидев Мелиссу, она замерла, а потом на её лице появилось такое облегчение, что у той защемило сердце. — Мелисса! — Катрин метнулась к ней и, не спрашивая разрешения, рухнула на подлокотник кресла, обнимая её за плечи, не замечая, как окаменела ее соседка. — Как же ты меня напугала! Я думала, ты никогда не выйдешь. Виолетта сказала, что ты в гостиной, но я боялась, что ты опять сбежишь. Ты как? Рука не болит? Тебе нужно было остаться в лазарете, я говорила, а ты… — Катрин, — Мелисса мягко перебила этот поток, чувствуя, как от чужого тепла и заботы в груди разливается что-то странное, какой-то коктейль непривычной нежности. — Всё хорошо. Правда. Спасибо тебе. За вчерашнее. За всё. Катрин отстранилась и посмотрела на неё с такой искренней тревогой в голубых глазах, что Мелиссе стало стыдно за все свои мысли о том, что она здесь чужая. И недолго мелькнувшая мысль о том, как же сильно Катрин не соответствует Панси Паркинстон, ее будущему потомку, тут же исчезла, едва из горла соседки вновь полилась речь с привычным французским акцентом. — Ты наша, — сказала Катрин просто, слегка улыбаясь и обхватив здоровую ладонь Уайт. — Мы за тебя горой, Мелисса. Запомни это. Виолетта, тихой тенью наблюдавшая за этой сценой из другого конца гостиной, хмыкнула и уткнулась в книгу, но уголки её губ дрогнули в намёке на довольную улыбку. — Я запомню, — тихо сказала Уайт, глядя на Катрин. И, помедлив, добавила: — Спасибо, что вы есть. Катрин просияла так, будто ей подарили весь магический мир. В камине весело трещали дрова. Где-то в толще озера бесшумно скользили рыбы. А в гостиной Слизерина, в этом холодном подземелье, вдруг стало чуточку теплее.

***

— Прости меня. Привычная, давно знакомая комната дрожала перед глазами. От сквозняка, совершенно типичного в этом доме, слегка, еле заметно, шаталось кресло-кокон. Интересно, почему она выбрала именно кокон? — За что? Может хотела спрятаться от этого жестокого мира в этом коконе? Иногда она была так забавна, так предсказуема… — Тебе тяжело. Тяжело? Какое странное описание происходящего… — Так было всегда. Как же было тихо… В ее доме никогда не было так тихо. Радостный смех, горячие споры, тихие слезы, тяжелые ругательства, но никогда не тишина. Почему пес не гавкает? — Ты знаешь, о чем я. Это не ответ. Она задумчиво переводила взгляд на заполненные книжные полки, на привычные статуэтки из разных фандомов, на изрисованные и порванные обои. — Зачем? Почему все это происходит? Она медленно покачала ногами, что привычно слегка свисали с кровати. В конце концов, она была достаточно высокой. — Я не знаю. Кривая усмешка испортила спокойное лицо, искажая его злостной маской. — Тогда почему ты просишь прощения? Ты не имеешь к этому никакого отношения. С улицы, сквозь маленькую щель, осторожно просачивался свет, освещая комнату тонкой полосой. По крыше дома привычно били капли дождя. Привычный Питер. — Ты сама хоть веришь в то, что говоришь? Мелисса, нет, не она, Полина подняла взгляд, тяжело уставившись на неправильный фрагмент, заставивший все окружение стать лишь изломанной, лживой пародией на ее дом. На нее в ответ глядели зеленые, пронзительные глаза. Мелисса Уайт качала длинными ногами и, не отрываясь, следила за каждым ее движением, ловила каждый вздох, каждый взгляд. — Не верю, — честно призналась Полина, вздохнув. — Я не верю, что ты ни в чем не причастна. — Ты глупая, — фыркнула девушка, откидывая прядь волос. Полина ощетинилась, поджимая губы. — Ты ломаешь мою жизнь, теперь приходишь в мой дом, ради чего? Чтоб оскорбить меня? — И правда глупая, — девушка хихикает, но ее глаза пусты, в них нет никаких эмоций. — Ты правда думаешь, что твой дом? В подтверждение ее словам обстановка меняется, стены текут, сползают в низ, оголяя неприглядное… ничего. Полина хмурится, ненавидя этот момент всем сердцем. — Перестань, я знала. — Я пришла не для того, чтобы мучить тебя, — легко признается Мелисса, чуть пожимая плечами. Полина медлит, но раскрывает глаза. Комната все та же, только потолка больше нет. Вот ведь… сучка. — Правда? — не веря ни единому слову, иронично произносит женщина. Сколько ей уже?.. Какая глупость. — Правда, — кивает подросток, и медленно подходит к дернувшейся, пытающейся отползти Полине. Как же ей не хотелось возвращаться в это мучительное, чужое тело. — Чужое? — вновь раздается смешок. — Ты столько лет старалась быть похожей на меня, столько лет… Красила волосы, мечтала уменьшить нос, стать совершенно другой. Что же теперь не так? — Ты…— шипит женщина, отбрасывая шоколадную прядь, мозолившую глаза. Родной цвет, что теперь не был скрыт краской. — Я никогда не хотела быть тобой. — Но ты стала, — девушка развела руки в сторону, улыбаясь, а после наклонила голову в бок. — Почему ты во всем винишь меня? — Что?.. — Полина растерянно моргнула. — Почему? Что я сделала не так? Что я натворила, что ты до сих продолжаешь так делать? Стекло… Изнурение? —Я не… — Я знаю, что я тебе противна, — перебил тихий голос, а девушка сжалась, словно превращаясь в маленькую девочку. — Я умерла, но я не хотела этого… Я не хотела, чтоб ты забирала мою жизнь, — на глазах она таяла, становясь такой слабой. — Я… — Ты ведь тоже забрала мою жизнь, — она отходит к окну, рассматривая окрестности, бесконечные панельки. — Только ты теперь жива, а я навсегда погреблена в этом пространстве. В мире душ. Я теперь ничего не могу исправить, а ты противишься всему, Полина. — Я не хотела такой жизни. — А я хотела! — срывался от крика голос девочки, что оказалась перед ней в считанные секунда. Её крик повис в воздухе, и комнату снова заполнила тишина, та самая, которой здесь не должно было быть. Полина смотрела на неё и не находила слов. Белые волосы, тускловатые зеленые глаза и несуразное, истощенное детское тело. Да, это была Мелисса Уайт. Потерянный ребенок… Умерший. Ребенок, чье тело и заняла Полина. Полина-Мелисса. Полина, которая поменяла имя, лишь бы забыть, кто она такая, отвязаться от прошлого. И теперь отчаянно цепляющаяся за то самое болезненное прошлое. — Ты не даешь ни себе, ни мне жить, — Мелисса дрожала, прикрывая маленькими ладошками глаза, не давая увидеть слезы. — Почему ты так жестока?.. — Я не… Я… Я не могу жить по-другому… — Почему?.. — сломленно прозвучал детский голос. Полина осторожно протянула руки, притягивая маленькую, испуганную девочку к себе, обнимая. Вина тяжелой горечью залила горло. — Я привыкла обороняться, быть такой. — Но это не поможет, ты лишь отвергаешь себя, — маленькие руки обвили ее шею, а лицо девочки уткнулось ей в плечо. Полина аккуратно усадила ее на свои колени. — Я знаю. Прости меня. Я правда не хотела, чтобы все так вышло, лучше бы я и правда тогда окончательно умерла. — Не говори так, — жалобно пробормотала девочка, стиская ее одежду в ладошке. — Ты радуешь маму, она любит тебя. — Она любит не меня, — Полина прикусывает губу, поглаживая маленькую спину. — А тебя. — Но ты и есть я. — Что?.. Комната чуть поменялась неуловимо, словно увеличилась в размерах. И внезапно две девочки уставились друг на друга. В сумраке сияли платиновые волосы, зеленые глаза смотрели на друг друга уже без войны. — Ты и я — Мелисса. И ты меня прости и опусти, — девочка хихикнула, стиснула одежду сильнее и… внезапно растаяла. Полина, нет, больше не Полина удивленно уставилась на свои руки, тонкие изящные пальцы, едва ли не белый оттенок кожи и наконец улыбнулась, отпуская.