All Stories Are Echoes

— Я сам справлюсь, — пытаюсь сказать я, но мама уже хватается за дверь у меня за спиной. Я хмуро смотрю на неё сверху вниз. Она непоколебима. Она моя мать, она знает, как справляться с миллионом настроений и выражений, отражающихся на моём лице. — Давай, проходи, — говорит она, удерживая коробку в другой руке. — Ты что, заставишь меня ждать вечность? Моё раздражение временно. Я не могу злиться на неё — она моя мать, и во всей вселенной нет никого, кто любил бы меня сильнее. И я её боготворю. Есть небольшой список неизменных вещей в моей жизни, благодаря которым я до сих пор жив, их меньше, чем пальцев на одной руке, и мама всегда была одной из них. Она, наверное, была бы большим пальцем на той руке, жизненно необходимой частью. Я захожу внутрь и, держась рукой за стену, хромаю вверх по лестнице, другой рукой прижимаю коробку к бедру. Я оставил трость в квартире, потому что идти с коробкой в руках и так неудобно. А попробуйте сделать это ещё и с тростью. — Ты не мог найти что-нибудь на первом этаже? — снова говорит мама. — Нет. Я просмотрел все предложения, и во всём городе не нашлось ни одной сдаваемой квартиры на первом этаже. — Ты смешной мальчик. Смешной, смешной, смешной. — Жаль, что я некрасивый, — отвечаю я, — потому что тогда я по крайней мере знал бы, в кого я такой. — Невозможный, — бормочет она, но я слышу улыбку в её голосе. Моя квартира прямо рядом с лестницей, я оставил дверь открытой. Я добираюсь до дивана, ставлю коробку рядом с ним. Там нет ничего особо важного. Просто остатки моих вещей из родительского дома. Даже не все остатки. Только вещи, которые мне, возможно, понадобятся. Всё остальное на чердаке в доме. Мама казалась грустной из-за моего переезда, хотя ничего не сказала, и я подумал, что будет неплохо оставить ей напоминание о себе. Она ставит свою коробку рядом с моей. Книги. Она не позволила мне нести более тяжёлую коробку, и мне стоило бы чувствовать раздражение по этому поводу, но то, что я злюсь на людей, считающих, что я не в состоянии с чем-то справиться, расстраивает её. — И что, из-за того, что мне пятьдесят и я женщина, я не могу это сделать? — сказала бы мама, и да поможет бог тому, кто пытается с ней спорить. Мама кладёт руки на бёдра и выдыхает. Она вчера подстриглась, и мне это нравится. Её светлые волосы подстрижены «под мальчика». Мама часто экспериментирует с волосами. Не то что я, не изменяющий одной и той же стрижке с десяти лет. — Ну вот и всё. Я киваю. — Ну вот и всё. У меня немного болит голень. Трость — шикарная трость, что я выменял у Метте — стоит у двери. Но я не беру её. Боль всегда ощущается сильнее в конце дня, но если я могу не пользоваться тростью в собственном доме, то я не буду. — Не хочешь воды? — спрашиваю я, проходя по маленькой квартире к кухоньке. Мои движения слегка порывисты. Однозначно конец дня. — Хм, думаю, да. Я беру с полки два стакана и наливаю в них воду из-под крана. Когда я оборачиваюсь, мама стоит позади меня с тростью в руках. Я многозначительно смотрю на неё, и она пожимает плечами, прислоняет трость рядом со мной. Она берёт стакан, и мы вместе опираемся на стойку. Я в этой квартире всего две недели. До этого я месяц жил в доме у мамы. Всё время после аварии я был в Карлстаде* со своим кузеном Видаром, но даже до случившегося я думал о том, чтобы вернуться в Осло. Мне не нравится, что мама теперь здесь одна. Но мне важно, чтобы у меня было своё жильё. Я люблю её, я благоговею перед ней, но мне нужно немного свободы. Плохо уже то, что ей приходилось беспокоиться за меня из-за БАР. Теперь к этому беспокойству добавилось всё остальное. Я бы предпочёл не зависеть от других. Было бы слишком просто полагаться на других людей, ожидая, что они мне помогут. Я не могу продолжать делать это всю свою жизнь. Она дёргает меня за свитер. — Он мне нравится. Правда, он слишком большой. Он серый и мягкий, и тёплый. — Он удобный. — Может, я его у тебя украду. — Собственная мать крадёт у меня. — Ты правда хочешь поговорить об этом? — О чём об этом? Она кивает на мою книжную полку. — Чей же это экземпляр «Homo Falsus»? ** Я замолкаю, глядя на неё. Мама фыркает и кивает. — Вот-вот. — Она обхватывает себя рукой, отпивая воды из стакана. Какое-то время мы ничего не говорим. Это одна из многих причин, почему я люблю свою мать. Лучшие люди — это те, с кем ты можешь молчать. Мне трудно молчать с людьми. Мне обязательно нужно как-то занимать их. В противном случае я начинаю нервничать, и ситуация привычно выходит из-под контроля. Однако я могу молчать с матерью, а она — со мной. Спустя минуту или две я спрашиваю: — Ты будешь в порядке? Мама хмурит брови, глядя на меня, будто я задал наиглупейший вопрос. — Я всегда в порядке. — Да, — бесстрастно произношу я. — Я тоже. Она улыбается, и я отвечаю тем же. Мама протягивает руку и на какой-то миг сжимает мой подбородок. Она так иногда делает. Это потому, что у меня такая же улыбка, как была у отца. — Со мной всё будет нормально. Я знаю, чем заполнять своё время. — Между прочим это звучит немного мрачно. — Вот и нет. Это просто выражение. У меня своя жизнь, Эвен. У меня есть работа, и мои друзья, и книги, которые можно прочитать, места, которые можно посмотреть, дом, который нужно убирать… — Она слегка пихает меня в бок. — Мой красивый сын снова живёт со мной в одной стране. Всё хорошо. — Это хорошо, — кивая, говорю я. Мама выдыхает через нос. — Отвечая на вопрос, который ты не задаёшь, — конечно, я скучаю по тебе. Каждый раз, когда я делаю паузу, я вспоминаю. Я снова киваю. — Я знаю, как это бывает. — Но я в порядке. — Она гладит меня по руке. — И я рада, что ты здесь. Я очень рада, что ты решил вернуться домой. Я обнимаю её за плечи и целую в макушку. Я помню, когда впервые понял, что достаточно вырос, чтобы это сделать. Мне было четырнадцать, и я был в совершеннейшем шоке. — Я тоже рад, что я здесь. Это правда, иногда. В остальное время я пытаюсь понять, какого чёрта я делаю. Где-то там существует огромный мир, но по какой-то причине я прихромал обратно в Осло. Серьёзно? Это лучший вариант для меня? Неважно. Теперь я здесь. Когда я отпускаю её, мама кивает на трость. — Где ты это достал? И где другая трость? — Я произвёл обмен. Кое-кто очень хотел скучную трость для старикашек, а я хотел ту, что мог бы использовать Дракула Гэри Олдмана. Конечно, когда он был горячим. А не когда у него были эти пышные белые волосы. Хотя кому-то, наверное, и это нравится. — Сколько она стоила? — Я же тебе говорю, это был обмен! — Мама мне не верит, так что я пожимаю плечами и говорю: — Мне её дала Метте. — Метте, — повторяет мама. — Она всегда была странной. Она мне нравится, но… Ну, ты понимаешь. Тебе следовало сказать, что ты с ней увидишься, я бы попросила передать привет. — Я и так передал ей от тебя привет. Она передала ответный. — Вы когда-нибудь с ней встречались? Мне всегда было интересно. — С Метте? Нет. — Я замолкаю, потом продолжаю: — Мы не встречались, но… Мама поднимает руку. — Не продолжай. — Я смеюсь, и она легко пихает меня локтем. — Почему вы не встречались? — По той же причине, почему я никогда не встречаюсь с людьми, которые мне действительно нравятся. К тому же у нас с Метте это было… дважды? Когда я только переехал в Стокгольм. Я тогда был не в лучшем состоянии. Мне нравится, что мы просто друзья. Я её люблю. Я хочу, чтобы она была счастлива. Мама бросает на меня тот взгляд, который я видел уже бессчётное количество раз. — Ты мог бы сделать кого-то очень счастливым… — Ага, — говорю я, неловко пожимая плечами. — В любом случае у неё всё хорошо. Мы снова увидимся на следующей неделе. Я ничего больше не рассказываю маме. Сценарий ждёт меня в почтовом ящике. Я воздерживаюсь от суждений, оставляю всё при себе, пока не решу, что хочу делать. Это на меня непохоже — обычно я бросаюсь вперёд очертя голову — но последние полгода научили меня быть осторожным, чего я никогда не делал раньше. — Передай ей от меня ещё один привет. — Хорошо. Мама несколько раз облизывает губы, и я знаю, что сейчас сорвётся с её языка. Всё легко может пойти не так. Если я буду честен. Я мог бы соврать. Я мог бы. Но я слишком много вру. Это всегда было проблемой. — Как Ирене? — спрашивает мама. — Хорошо, — отвечаю я, кивая. Я пью свою воду и смотрю в пол. Мне скоро нужно будет сесть. Я это знаю, и меня это бесит. Я сегодня слишком нагрузил себя, и меня раздражает, что я так думаю. Так должны думать взрослые, но я не чувствую, что так думаю я. Мама смотрит на меня. Я смотрю на неё. Ей этого достаточно, чтобы понять. — Ты что-то хочешь мне сказать? Сегодня странный день. И рано или поздно мне придётся это сделать. Будет хуже, если я не скажу, а она догадается сама. Тогда она решит, что я не обдумал это, что не было многочисленных обсуждений. Что это было импульсивное решение. Но это не было импульсивным решением. Я ставлю стакан на стойку и, заведя руки за спину, опираюсь на твёрдую поверхность. — Э-э-э… Ну… В общем, я… снижаю мою дозу лития. Это могло бы значить, что я уже её снижаю, а не только готовлюсь к этому. Я уверен, она решит, что это второй вариант, хотя… В общем, я снизил дозу ещё до возвращения сюда. Я наблюдаю за её реакцией. После более десяти лет, в течение которых ей приходится жить с этим, мама не может быть беспристрастной. Мне нужно быть готовым, что бы она ни сказала. Я знаю, что она не поймёт, и я не могу её заставить. Всё просто будет так, как будет. Спустя мгновение она ставит стакан и поворачивается ко мне. Она старается, чтобы её голос звучал ровно. Но я всё равно чувствую её тревогу. — Снижаешь насколько? — 900 мг. Мама барабанит пальцами по стойке, пытаясь придумать, что ответить. — Это… это мало. — Всего на 300 мг меньше. — Всего на 300 мг меньше… — Она останавливает себя. Поджав губы, мама несколько раз кивает головой. Она поднимает на меня глаза, глаза, которые являются отражением моих собственных, и говорит: — Но ты на этом остановишься, да? Я ничего не отвечаю. Просто смотрю на неё. Мама начинает качать головой. — Нет. Нет, Эвен… — Она закрывает лицо руками. — Послушай… — Не делай этого, — роняя руки, умоляет она. — Я не отменяю приём лекарств сразу, я сокращаю… — Почему ты это делаешь? Вздыхая, я поворачиваюсь к ней. — Мам… — У тебя был… Ладно, прошлый год был тяжёлым, но если бы ты не принимал литий, насколько хуже всё было бы… — Я не прекращаю терапию, я по-прежнему хожу к Ирене, мы говорили с ней об этом несколько месяцев… — Пожалуйста, пожалуйста, не делай этого. — Мам… Она поражает меня, когда поворачивается ко мне спиной и направляется к двери. — Я не могу так. Я стою, открыв рот. — Мама. — Нет, — говорит она и выходит в дверь. Она даже не закрывает её за собой. А я даже не могу побежать за ней. . Если моя нога может это выдержать, иногда по вечерам я сажусь на подоконник и читаю. Сегодня это невозможно, так что я устраиваюсь с ноутбуком на кровати. Не уверен, как описать, что чувствую относительно сценария. То есть я чувствую сразу много всего. Он хорошо написан. Он принадлежит Метте, так что, разумеется, он хорошо написан. Сюжет не кажется предсказуемым, и я говорю это как человек, который пытается каждый божий день смотреть по фильму. Образы персонажей интересны и достоверны. Если оценивать его по существу, то, конечно же, я бы хотел быть частью команды, работающей с этой историей. Но главный герой… Признаюсь, читать о нём чертовски странно. Его зовут Андерс, ему 23, и он только что вышел из психиатрической лечебницы и пытается вписаться в обычную жизнь. Он заводит друзей, возвращается на учёбу, пытается ходить на свидания. Всё летит к чёрту, когда с ним случается острый приступ мании. Он пробует всё и зацикливается на определённых людях и вещах. Людям он нравится, но они его не понимают. Он хочет как лучше, но не всегда видит, как некоторые его поступки влияют на других. В его описании упоминается, что он всегда носит джинсовую куртку. Это вызывает у меня самый большой дискомфорт, это воспоминание. Я делал это долгие годы, пока не умер отец и со мной не случился тот отвратительный эпизод, после которого мне пришлось изменить кучу всего. Я вижу многое от себя в мелочах, в темпо-ритме речи, поэтому любое отклонение приносит облегчение. В истории Метте он натурал, и, хотя я до потери сознания готов возражать, что она решила не делать его пансексуалом, в данном случае мне просто нужна дистанция между вымышленным персонажем и мной. Он у неё наполовину алжирец, как и она сама, так что я рад угадывать в нём и её тоже. Когда сценарий заканчивается возвращением героя в лечебницу, это не кажется грустным. Это то место, где ему нужно быть, учитывая всё, что привело к подобному финалу. Это обещание, что он получит помощь, которой избегал до этого. В общем, странно читать, как мой призрак оказывается в психиатрическом отделении, когда я сам пытаюсь слезть с лития. Всё в этом странно. Мне нужна передышка. Я сворачиваю файл, чтобы видеть обои на рабочем столе. Это альтернативный постер к фильму «Восход солнца»***, который я нашёл в интернете. Вязанки тростника. Осторожно выдыхая, я роняю руки себе на голову. Полагаю, сейчас мне следует думать о том, как это странно, что части меня войдут в фильм. Возможно, я слишком самонадеянный, но это не кажется мне невозможным. Определённо самонадеянный. Метте следовало поговорить со мной, прежде чем продавать сценарий. В нём есть вещи, которых я бы предпочёл там не видеть. Личные вещи, вещи, которые, как я надеялся, останутся между нами. Только вот это её видение. И я не собираюсь вмешиваться в её видение. Человек в сценарии — это не я. Тот, кто даст ему жизнь на экране, создаст кого-то нового. Метте лишь задавала мне вопросы, и я отвечал на них, и она думала обо мне, когда решала, что может сделать её герой. Не уверен, что я хочу иметь к этому отношение. Это было бы странно. Хотя я всегда хотел быть частью фильмов. Я думал, что сниму собственный. Таков был план. У меня повсюду лежат сценарии, и я снял много короткометражек за прошедшие годы, но каждый раз, когда что-то начинает вырисовываться, всё снова разваливается. Такова моя жизнь. Она всегда будет такой. Мои идеи для фильмов всегда слишком сумасшедшие. Ну то есть когда у меня есть идеи. Литий как бы убивает их ещё до того, как они успевают оформиться. Когда у меня были идеи, они всегда были грандиозными и странными, и люди косились на меня и смеялись. В общем, это были не те идеи, на реализацию которых кто-нибудь выделил бы деньги. Не то, что люди пошли бы смотреть в кино. Но кусок жизни биполярного парня смешанной расы, живущего в Норвегии — это достаточно серьёзно, чтобы получить финансирование. Достаточно серьёзно, чтобы люди захотели на это посмотреть. Я не знаю, сколько шансов у меня будет. Они уже выпадали мне раньше, но я каждый раз их проёбываю. Я делаю что-то не так, или у меня случается эпизод, или происходит что-то совершенно случайное. Но результат всегда один — полный облом. Это лучший шанс, появившийся у меня за долгое время. Моей подруге вдруг невероятно повезло, и, так как она прекрасный человек, она хочет, чтобы я стал частью этого. Это потрясающе. И я люблю Метте за это. Конечно, люблю. Только вот… Боже, если уж мы говорим о неловкости… Есть ли у меня для этого силы? Я сейчас более уравновешен, чем буду в обозримом будущем. Чем меньше лекарств я буду принимать, тем менее уравновешенным буду. В данный момент я могу со многим справиться и просто отмахнуться от неприятностей. Это не та уверенность, что я ощущаю, когда у меня гипомания или мания. Я могу столкнуться с трудностями, и справиться с ними, и идти дальше. Но без лития, если произойдёт что-то плохое, я на этом зациклюсь. Я буду слишком агрессивным, или я начну сомневаться, или сделаю что-то непредсказуемое. И любой другой воспринял бы это как огромный мигающий знак, чтобы принимать лекарства до конца жизни. Только вот… Я чувствую, будто история остановилась. История остановилась, а я всё ещё здесь. Такова жизнь в данный момент. Так что если это так, то я должен согласиться на предложение. Я должен заставить себя. Я не могу постоянно бояться до усрачки. Если это вообще страх. Я больше не могу сказать, что именно чувствую. Мои чувства превратились в съёжившиеся, задыхающиеся ошмётки, и я это ненавижу. Я измотан. И это тоже литий. Он заставляет меня чувствовать себя уставшим. А ещё я постоянно хочу пить, а это значит, что я несколько раз за ночь встаю отлить, что не слишком помогает в борьбе с усталостью. Мне придётся подумать об этом завтра. Я не хочу принимать необдуманные решения, как раньше. Часть меня скучает по этому. Не знаю, была ли это мания, или я просто был моложе, или и то и другое вместе. Я чувствую себя странно. Беспокойно. Я стараюсь не слушать эту песню часто — лишь тогда, когда у меня тяжёлый день. Сегодняшний день не был тяжёлым. Не особенно. Мама вела себя довольно жёстко, но я знал, что она не обрадуется. И все же я чувствую себя выжатым, мне нужно это. Так что я закрываю ноутбук и выключаю свет. Я наощупь нахожу свой iPod, вставляю наушники. Пролистывая плейлисты, я морщусь от боли в левой голени. Из тянущей она превратилась в острую, и ещё полгода назад я даже предположить не мог, что какая-то часть тела может испытывать столько различных видов боли. Открыв свой наиболее часто прослушиваемый плейлист, я выбираю композицию номер один. Это песня, которую я написал для короткометражки. Только я и гитара. Я включаю режим повтора, чтобы она играла три часа подряд. Си минор. Какой-то миг я смотрю на маленький экран, двигая его вверх и вниз. Как я и говорил, это только для очень плохих дней. Как когда умер папа, или когда умер Асвальд, или для дней, когда я не могу встать с кровати. А ещё бывают такие дни, как сегодня, когда я не знаю, почему мне это нужно. Просто знаю, что нужно. Я не Фрейя. Я не плачу о своей потерянной любви и не пытаюсь его отыскать. Бога ради, я бы ни за что не вернулся в Осло, если бы он был здесь. Последнее, что я слышал, — он в Дании. Между нами хорошее безопасное расстояние. И тем не менее, потому что я — сплошная странность, я слушаю песню Исака до тех пор, пока не засыпаю.