All Stories Are Echoes

Мне следовало уйти в ту же секунду, когда я увидел, что мы оказались там, где раньше был бар. Он находился в нескольких минутах ходьбы от квартиры, где мы жили, и они пускали Исака и его друзей — наших друзей — даже когда им ещё не было восемнадцати. И, разумеется, я виню Метте — всегда бросающуюся вперёд очертя голову, не спрашивающую заранее, сделавшую меня поводом для ужасной, жестокой шутки — но и я виноват в том, что зашёл в это заведение. Я не религиозен. Я не верю в высшие силы или что-то подобное. Но нет никаких сомнений в том, что случившееся не может быть просто совпадением. Кажется, в жизни существует какой-то хитрый план. Со мной слишком многое произошло, чтобы я мог сказать, что всё это — случайность. Быть так жестоко униженным в месте, где раньше располагался The Cay, — достаточное тому доказательство. Хотя в этом есть логика. С тем местом связано столько счастливых воспоминаний и больших надежд, хотя последний мой раз там был хуже некуда. Так что да, естественно, я зашёл внутрь, надеясь на лучшее, со своим нелепым портфолио в сумке — я выбросил его в воду, когда в ярости ретировался — лишь для того, чтобы у меня выбили почву из-под ног. Вот как устроена вселенная. Мне следовало знать. Мне следовало доверять себе, своему опыту. Мне следовало понять, куда мы идём, и сразу уйти. Это была ситуация с жёлтыми занавесками. Я использую это название, когда возникает воспоминание о том, как что-то было раньше, но в настоящем это не так, не сейчас, возможно, никогда больше. Я продолжаю сталкиваться с подобными вещами по всему Осло, но ни разу ещё не было так, как сегодня. Это был бар, куда мы отправлялись, чтобы что-то отметить, когда мы просто хотели побыть с друзьями. Мы занимали столики в конце зала, и в зависимости от количества выпитого, Исак прижимался к моему боку, и я обнимал его за плечи. Именно туда мы отправились после его выпускного. Все были так счастливы, и я чувствовал радостное возбуждение внутри, и, как практически каждый день, меня переполняло осознание, как сильно я его обожаю. Мы были вместе полтора года, и я только-только смог перестать беспокоиться, что он вдруг поймёт, какую совершил ошибку, выбрав меня. В тот день он раньше, чем обычно поднырнул под мою руку, но я не возражал. Я всегда жаждал публичного проявления чувств, это он обычно сдерживал себя. Наверное, потому что так ведут себя нормальные люди, но, боже, разве я когда-то знал, что такое нормально. Спустя какое-то время я заметил, что он ведёт себя тише чем всегда. Он делал так иногда — затихал, находясь в шумной компании, и просто наблюдал за людьми. — Всё нормально? — пробормотал я ему на ухо. Он кивнул, и мне пришлось протянуть руку и зачесать его вьющиеся волосы назад, так, чтобы я мог удержать их на месте подбородком. В противном случае они бы щекотали мне щёку, а моя обычная месть за такое — щекотать его в ответ. Однако мне не хотелось смущать Исака на глазах у его друзей, это была та черта, которую я боялся переступить, хотя он убеждал меня, что я никогда этого не делал. Я легко гладил его по волосам, забыв о шуме, окружающем нас. Щёлкнув пальцами, мы могли создать свой собственный маленький мирок. Там были только он и я, и больше никого, и я думаю, каждый, кто молод и влюблён, чувствует так же. Я даже спрашивал людей, испытывали ли они подобное, когда впервые по-настоящему влюблялись, и они говорят, что да. Так что я знаю, что мы не были уникальны, неважно, чем это могло казаться тогда. — Я так тобой горжусь, — тихо сказал я, и так и было. Он очень хорошо учился в школе. Я с трудом сдал экзамены, оказавшись на волосок от того, чтобы не набрать необходимых баллов для университета. Но Исак был моим гением, и оценки на официальной бумаге это подтверждали. Мне они были не нужны, я и так знал, что он умный, но если другие люди благодаря этому документу оценят его, то всё к лучшему. Он откинул голову назад, чтобы посмотреть на меня. На его губах появилась короткая, забавная улыбка. Мы практически всё время вызывали друг у друга улыбку, но это было какое-то новое выражение на его лице. Когда он поцеловал меня, я забыл обо всём этом. Это был не обычный быстрый поцелуй, который он дарил мне в общественных местах или в компании других людей. Это был поцелуй, похожий на те, что мы делили ленивым воскресным днём, развалившись на кровати, довольные тем фактом, что нам не нужно делать ничего, лишь касаться друг друга. Не думаю, что когда-то был более счастлив, чем в тот момент, когда Исак уютно устроился под моей рукой, а я гладил низ его подбородка, пробовал на вкус его язык и отдавал ему свой, скользя кончиком по щербинкам между его зубами. Таким было настоящее счастье. Не пик мании, не высший уровень кайфа, вызываемый болезнью. Это было что-то сокровенное, и маленькое, и наше, и чертовски идеальное, и настоящее. И когда его друзья начали свистеть и отпускать шуточки, Исак отстранился от меня, смеясь и краснея, но потом скользнул рукой вниз, положив ладонь мне на бедро и сжимая, и так и сидел до конца вечера, продолжая пить, держа пиво другой рукой. Потом его пошатывало, и когда я поддерживал его по дороге домой, он сказал: «Тебе когда-нибудь придётся на мне жениться», и я засмеялся и сказал, что, разумеется, сделаю это. Вот чем был для меня этот бар. Воспоминанием о том, что я был человеком, реальным человеком, который делал реальные вещи: учился, имел бойфренда и планы. А ещё в этот бар Исак отправился в последний день, когда мы были вместе. Это тот бар, куда я заглянул и увидел, что он и правда имел в виду то, что сказал — что для него не будет иметь значения, если я исчезну. Места, истории — они отдаются эхом. Нет такого понятия как оригинальное произведение, мы живём в мире ремиксов. Этому месту было суждено причинить мне боль, и так и случилось. Я был достаточно глуп, чтобы вернуться туда, поэтому оно ранило меня снова. Моя собственная грёбаная вина. Вот и всё. . Сначала я отправился к маме, чтобы сразу же максимально избавиться от испытываемого стыда. Когда я сказал ей: «Они не были заинтересованы в том, чтобы я работал с ними, они просто хотели, чтобы у них был свой постоянный псих», она вспыхнула и начала так яростно их проклинать, что я наконец улыбнулся. После того, как она потратила двадцать минут ненавидя их и превознося мои добродетели, я почувствовал себя гораздо лучше, а мама немного успокоилась. Потом мы посмотрели «Маску»* — один из её любимых фильмов — и было что-то правильное в том, что мы смотрели фильм о матери, готовой на всё, чтобы защитить своего сына. — Ты пытаешься мне что-то сказать? — спросил я в какой-то момент. — Ты думаешь, что я уродливый? Она шлёпнула меня по руке и сказала, что я должен с бо́льшим уважением относиться к умершим, а потом заставила съесть ещё один сэндвич, потому что думает, что я слишком худой. Так и есть. Теперь, когда моя мать заставила меня почувствовать себя лучше, я сижу в такси и еду домой. Водитель родом из Эритреи, поэтому мы говорим с ним о Хелен Мелес**. Мы примерно одинаково владеем арабским, что, кажется, ему нравится, и мне грустно, что дорога домой такая короткая. Мне просто не хотелось идти пешком. Когда мы останавливаемся у дома, и я вижу, кто сидит на ступеньках перед входной дверью, я тяжело вздыхаю. Водитель оборачивается ко мне и говорит: — Симпатичная девушка. — Да, — мне приходится согласиться. — Это так. Я расплачиваюсь и пожимаю ему руку, и выбираюсь из машины. Метте уже поднялась на ноги и стоит с внутренней стороны ворот. Я несколько раз двигаю плечами, направляясь к входу. Когда между нами остаётся всего метр, я поднимаю на неё глаза. Метте пристально смотрит на меня, наморщив лоб, и говорит: — Ты должен меня простить. — Почему? — Потому что я твой единственный друг в Осло. Я начинаю смеяться. — Эвен… Я поверить не могу, что поставила тебя в такое положение. Я думала, мы с Фруде поняли друг друга… — Ты мне не сказала, что вы с ним разговаривали, когда оба напились. Один раз. — Я говорила с ним не один раз. — Она закрывает глаза, сердито хмурясь. — Нет, это хреновое извинение. Я должна была быть с ним более конкретной. Просто я… Я в ужасе, что сделала это с тобой. Мне физически плохо от этого. И ничто уже не будет хорошо, если только ты не скажешь, что не ненавидишь меня. Так что просто… Просто скажи, что ты меня не ненавидишь. Я несколько раз стучу тростью по земле. — Я тебя не ненавижу, — вздохнув, говорю я. Я хочу сказать ей, что я не в восторге от произошедшего, что я не помню, когда в последний раз мне было так неловко. Что в моей жизни и так достаточно поводов для смущения, и мне не нужна для этого чья-то грёбаная помощь. Только вот Метте, моя смелая, сильная Метте, начинает плакать. Она прижимает пальцы к векам и опускает голову. Так что я делаю единственное, на что способен, — обхватываю её рукой и притягиваю к себе. . — Фруде ужасно себя чувствует. Я усмехаюсь, обхватывая пальцами вторую бутылку пива. — Ну да. — Нет, серьёзно. — Метте вытаскивает что-то из заднего кармана и кладёт это на кухонный стол. — Он пришёл ко мне домой и попросил передать это тебе. Он хороший парень, просто он… Просто произошло недопонимание. Это я виновата. Просто для меня это впервые, и… Боже. Я открываю пиво и, хромая, возвращаюсь к столу. Я протягиваю ей одну бутылку, потом опираюсь рукой о стену, чтобы сесть. Метте наблюдает за мной. — Как твоя нога? — Лучше, — говорю я, хотя я и не уверен в этом. Лист бумаги сложен в аккуратный прямоугольник с чёткими сгибами. Я прижимаю к нему кончики пальцев, медленно поворачиваю по кругу. — Что там внутри? — Я не читала. Он сказал, это для тебя. У меня из горла вырывается нерешительный звук. — Эвен… Это я облажалась. На 100%. Я думала, что обойду Грете, если сразу обращусь к Фруде, и это моя вина. Я никогда раньше не снимала фильм, я должна была… — Метте ставит локти на стол и подпирает голову руками. — Не могу поверить, что я такое сделала. — Ладно, хватит уже. Что сделано, то сделано. — Я пододвигаю к ней бутылку. Фыркнув, она откидывается назад и начинает пить. Она не делает паузу, чтобы вздохнуть, пока не опустошает бутылку наполовину. Я коротко улыбаюсь и делаю глоток своего пива. — Я не обижаюсь. Ты права. Ты мой единственный друг в Осло. Мне нужно быть очень осторожным в принятии решений. Метте смотрит на сложенный лист бумаги на столе и говорит: — Ты не мог бы просто прочитать? Я хочу быть уверена, что ты прочитал. Я хочу, чтобы ты знал, что ему жаль. По-настоящему жаль. — Мне не очень хочется делать это сейчас. — Она кивает и кусает губу, глядя мне прямо в глаза, как она обычно это делает, а я сажусь боком, опираясь спиной о стену. Какое-то мгновение я обдумываю, стоит ли ей рассказывать, а потом решаю, что почему бы и нет. — Это не только твоя вина, или его. Это и моя вина. — Нет… — Мне следовало догадаться… — Нет, что за хуйня. Эвен, ты один из самых талантливых людей, которых я знаю, и ты должен был бы… Ты должен был бы делать это, это то, чего ты хочешь, и ты заслуживаешь всего самого хорошего… — Это очень мило, но я не об этом сейчас говорю. — А о чём ты сейчас говоришь? — О том месте? — Каком месте? — О кофейне. Помнишь, как я остановился? Как сказал, что там раньше был бар, куда я ходил? — Метте кивает, и я продолжаю. — Это был бар, куда я ходил со своим парнем и нашими друзьями. Одно из наших любимых мест. Но с ним связано одно из самых ужасных моих воспоминаний. Когда я понял, куда мы идём, мне следовало догадаться, что ничего не выйдет. Словно бы вселенная посылала мне огромный сверкающий знак, а я сказал — нет, мне лучше знать. Правда, в результате вышло, что ничего я не знаю. — Я вижу, что она собирается возразить, и криво улыбаюсь. — Ты думаешь, это глупо, но я был прав. Ничего не вышло, не так ли? — Учитывая, как всё сложилось, может, в этом и есть что-то. Я вижу, что она хочет что-то сказать, но сдерживается. — Что? Метте хмурится. — Я… я сделала тебе больно? То есть я понимаю, что я причинила тебе боль сегодня, но сценарий… Тебе было больно, что я взяла так много твоего? Я обдумываю её вопрос. — Ну… я бы не сказал, что больно. — Но что-то другое. — Просто это… — Я делаю большой глоток пива, прежде чем продолжить. — Ну вот как сегодня, когда… Единственное, что люди по-настоящему замечают в моей жизни, — что я биполярен. — Это не… — Это то, как я чувствую. Иногда. И я знаю тебя, я знаю, что ты так не думаешь. Но тот факт, что это произведение искусства — более грандиозное, чем всё, что я когда-либо делал — увидит свет, и что единственное, чем я с ним связан, — это… моя болезнь. Вот это… неприятно. — Я ловлю её взгляд. Метте не знает, что сказать, и это нормально. Она не обязана что-то говорить. — Я просто сейчас жалуюсь. Хотя мне не следовало бы ныть о своей тяжкой доле женщине, являющейся дочерью иммигранта. — У всех свои проблемы, Эвен. Я хочу сказать, что ты выиграл в лотерее жизни, родившись белым мужчиной, но… — Метте пожимает плечами, хитро улыбаясь. — Полагаю, у тебя тоже есть свой крест. — Я хочу, чтобы ты знала, что я не сержусь на тебя. Я злился днём. Я был в ярости. Но… Ты мне слишком нравишься, чтобы я продолжал сердиться. Я по-прежнему счастлив, что ты будешь снимать фильм. Мне нужно, чтобы ты знала об этом. Я очень за тебя рад, и я хочу, чтобы ты наслаждалась каждой секундой. — Я делаю паузу, затем продолжаю. — Я этого не увижу, но… — Она фыркает от смеха, и я заканчиваю. — Но я очень за тебя счастлив. — Но я не смогу этим наслаждаться. Зная, что… Зная, что я заставила тебя чувствовать себя ужасно из-за того, в чём ты не виноват. — Она это не всерьёз, и это нормально. Она забудет, она снова погрузиться во что-то с головой и забудет. И я не тот, кто будет за это бросать в неё камни. — Ой, но такова жизнь. Так что позволь мне проживать её через тебя. — Я просто хочу… Я просто хочу сказать… Если бы я могла привлечь тебя к работе так, чтобы ты не чувствовал, что мы эксплуатируем твою болезнь… Я тычу в неё пальцем. — Я сказал, что не злюсь, но сейчас не лучшее время для подобной дискуссии. Метте кивает. — Справедливо. — Она вздыхает и отодвигается от стола. — Вообще-то я целый час сидела на ступеньках, так что мне сейчас очень нужно в туалет. Но потом мы ещё выпьем. Я киваю. — Потом мы ещё выпьем. Она встаёт и отправляется в ванную, которая расположена прямо за углом — единственная комната, отгороженная стенами в моей маленькой квартирке. Мне стоит включить какую-нибудь музыку. Или, может, мы посмотрим фильм. У меня сейчас нет телевизора, так что придётся воспользоваться ноутбуком. Не лучший способ смотреть кино с подругой, которая собирается снимать собственную картину. Сложенный лист бумаги на столе… Просто лежит там. Закатывая глаза, я протягиваю руку и разворачиваю его. Эвен! Прежде всего хочу извиниться за то, что случилось сегодня, мне очень жаль. Я чувствую себя полным дерьмом, и так и должно быть. Надеюсь, ты сможешь меня простить, но в сложившейся ситуации мне это представляется сомнительным. Я хочу сразу подчеркнуть, что я очень хочу работать с тобой. Возможно, не в этом проекте. НО я не шутил, когда говорил, что изучил твои работы, и то, что я увидел, впечатлило меня. Комикс, который ты нарисовал о безымянной жене Паоло, был охуенно гениальным, а когда кто-то делает что-то охуенно гениальное, разумеется, тебе хочется работать с этим человеком. Внизу я прикладываю свою контактную информацию, а также контакты людей, которые, я уверен, оценят твои работы и заинтересуются тобой. Да, я хочу, чтобы ты знал, они заинтересуются твоей работой, а не только тем, что ты можешь предложить, учитывая твою личную историю. Я ещё раз извиняюсь за сегодня, и у меня предложение. Если ты хочешь участвовать в этом фильме, я буду счастлив привлечь тебя любым доступным мне способом, если ты будешь чувствовать себя комфортно. Никаких личных вопросов! Если ты не ответишь, конечно, я пойму, но я надеюсь, что ты позволишь мне (и Метте!) загладить свою вину, потому что я считаю, что твоя работа должна увидеть свет, и я был бы счастлив помочь тебе, чем смогу. Всего наилучшего, Фруде. Внизу указаны его контакты и три имени, каждое из которых мне знакомо. Фильм одного из них в прошлом году участвовал в Каннах. Я очень осторожно снова сворачиваю письмо и кладу обратно на стол. Сколько раз человек может открывать всем свою душу? Сколько раз эхо боли может возвращаться, прежде чем её станет невозможно терпеть? Я ловлю себя на том, что думаю, что бы сказал Асвальд. Он бы сказал — «да пошли эти люди нахуй». Что всё это закончится дерьмом, и я лишь снова разочаруюсь. Конечно, именно это он бы и сказал. Стоит моргнуть, и внезапно ты окажешься в грёбаном водовороте. Я помню, что знал, что мне не стоит садиться в машину. Но я сел. — Ты выглядишь серьёзным. Я поднимаю глаза и слабо улыбаюсь, пока Метте усаживается на стул напротив меня. Я продолжаю думать об этом, обхватив горлышко бутылки пальцами. Я сел в машину. Всё говорило о том, что мне не стоило, но я сделал это. Только вот я всё ещё здесь. — Эвен? Я перевожу на неё взгляд и говорю: — Тебе мог бы понадобиться ассистент? Метте замирает, потянувшись за пивом. — Ассистент? Я киваю с невозмутимым выражением на лице, как будто сердце моё не бьётся сейчас громче, чем дюжина барабанов. — Ассистент. Для фильма. Кто-то, кто будет тебе помогать. Я смогу быть на съёмочной площадке, получу какой-то опыт, буду помогать тебе чем будет нужно. Попробую это какое-то время, посмотрю, как будет получаться. Она, не отрываясь, смотрит на меня, потом говорит: — Серьёзно? Я киваю, ожидая её реакцию. Её рот растягивается в такой широкой улыбке, что, кажется, щёки сейчас треснут. — Конечно! Безусловно, я бы… Тебя это устроит? — Конечно, — кивая, говорю я. — Хотя, если тебе нужно будет, чтобы я куда-то сбегал, с этим могут возникнуть проблемы. — Я с удовольствием… Эвен, я бы, блядь, была так счастлива. И ты был бы моим ассистентом, то есть я смогу взять тебя на работу, и это будет только моё решение. И ты будешь указан в титрах, разумеется. Правда, я не знаю, о какой зарплате пойдёт речь, потому что финансирование такое чертовски незначительное… Я качаю головой. — Не волнуйся о деньгах. Это может всё испортить с моим пособием по инвалидности. Я просто хочу приобрести опыт. — Я замолкаю, но потом решаю, что могу попросить о большем. — И упоминание, что история принадлежит мне. Метте нужна секунда. Потом она фыркает и говорит: — Разумеется. Это справедливо. — Ты уверена? Не получится, что мы договоримся сейчас, а через пару дней ты передумаешь? — Я разрежу ладонь и поклянусь на крови… — О боже, это слишком круто. В следующий раз ты захочешь спалить церковь. — Выбирая между нами, скорее тебя в этом заподозрят, белый парень. — Метте хлопает в ладоши и выглядит совершенно счастливой. — Блядь. Давай сделаем это. — Давай. Она поднимает свою бутылку. Я чокаюсь с ней своей, пытаясь не обращать внимания на то, как всё внутри дрожит. Это невероятно смелый поступок с моей стороны, и я не знаю, кто ещё кроме меня может оценить весь масштаб этого шага. Метте сияет. Её энтузиазм заставляет меня почувствовать себе немного лучше, нервничать чуть меньше. Я знаю, что она позаботится обо мне. Это тот человек, который видел меня в психиатрическом отделении и каждую неделю приходил меня навещать. Я ей доверяю. Я хочу ей доверять. Господи, пожалуйста, пусть всё получится. Это нормально — надеяться на что-то. Мне нужно помнить об этом. — Это так здорово, — говорит Метте. — Знаешь, что мы можем сделать вместе? Это моё первое настоящее задание, которое мне предстоит на следующей неделе, и я думала, что мне придётся делать всё с Грете. — Что не так с этой Грете? Люди так говорят о ней, будто она ужасная. — Да нет. Хотя… Неважно! Мы пойдём в университет, чтобы договориться о съёмках там. Я замираю, поднося бутылку ко рту. Как ни в чём не бывало я спрашиваю: — В какой университет? Метте закатывает глаза. — В Академию ВВС. Пфф, нет, ну, а как ты сам думаешь? В большой***, чувак! Представляешь, как шикарно он будет смотреться! Колонны… Боже, а что если они нам разрешат снимать в атриуме? — Она подпирает голову руками и широко мне улыбается. — Это круто. Это, блядь, так круто. Я улыбаюсь в ответ, потому что что ещё мне остаётся делать? Только вот я застрял в отголосках старых историй, и я не могу не думать, не было бы лучше оказаться там, где этой истории вообще больше не было.