All Stories Are Echoes

— Боже, — бормочет Метте, наверное, в пятый раз с тех пор, как мы оказались на территории университета, и я качаю головой. — Ты считаешь, что тебе плохо, — говорит Грете, скользя по сторонам холодным взглядом. — А теперь представьте, какими они выглядят для меня. — Младенцами? — предлагаю свой вариант я. — Зиготами. Мне нравится Грете. Не знаю, в чём тут проблема. Я так понимаю, что она — голос разума, тот человек, кто говорит «да», и, что ещё более важно, кто говорит «нет», когда необходимо отвечать на вопросы. Кому-то приходится быть таким голосом. У меня нет подобного таланта, но это не значит, что я не могу оценить тех, у кого он есть. Я и физику не понимаю, но при этом испытываю глубокое уважение к технарям. Она старше нас лет на пятнадцать, в её светлых волосах видна седина. На ней кожаная куртка, настолько старая, что посинела на сгибах. Когда я впервые с ней познакомился, она осмотрела меня с головы до ног и сказала: «Симпатичная трость». Так что я моментально проникся к ней симпатией. Мы приехали в университет за полтора часа до встречи. Я единственный из нас, кто когда-то бывал в Блиндерне*, хотя даже не был студентом. Но Грете решила, что было бы неплохо точно знать, где мы захотим снимать, так что я повёл их по старым, проверенным местам. По уголкам и закоулкам, которые вам не покажут во время стандартной экскурсии по кампусу. Метте всю дорогу делала пометки, записывая всё, вплоть до того, что я раньше заказывал в турецкой пекарне. Видимо, она ожидала насмешек, и потому была готова защищаться, но Грете лишь пожала плечами и сказала: «Детали — это хорошо». Сегодня прохладно, и облака мягко плывут над нашими головами. Листья окончательно сменили цвет и начали опадать. Ещё несколько дней, и всё станет выглядеть уныло. Но сейчас, когда я шагаю вместе с двумя потрясающими женщинами в этот яркий осенний день, я ни на что не жалуюсь. Только на грёбаную ногу, но это не новость. Грете вытаскивает телефон и говорит: — Пора идти и узнать, как сильно нам придётся лизать задницы. — Она выпячивает подбородок, глядя на меня. — Не хочешь пойти посмотреть, как делаются дела в этом бизнесе, или предпочитаешь сохранить невинность? Я бы с удовольствием посмотрел, как это происходит. Однако… — Моя наивность относительно магии кино, единственное, что у меня осталось, — с улыбкой говорю я. — Так что я, пожалуй, останусь невинным в этой области и не буду тебе мешать. Метте внимательно смотрит на меня и спрашивает: — Как твоя нога? Я вздыхаю. — Ох, — говорит Грете. — Чёрт, я не подумала. — Она дёргает плечами. — В следующий раз просто скажи мне идти помедленнее, окей? Ладно. Встретимся у этого металлического уродства через час? Да. Она мне офигенно нравится. Признаёт что-то, движется дальше. — Звучит отлично. — Хорошо. Пойдём, котёнок. Метте бросает на меня раздражённый взгляд, на который я могу ответить лишь широкой улыбкой. Мне очень нравится тот необъяснимый факт, что Грете называет Метте котёнком. Очевидно, за этим стоит какая-то история, но Метте отказывается мне рассказывать. Я жду, пока они отойдут на достаточное расстояние, и лишь потом, стараясь не шататься, подхожу к месту, где можно присесть. Рано или поздно c ногой станет лучше. Обязательно. Я опираюсь рукой на бетонный выступ, чтобы не упасть. Стоит мне сесть, я оглядываюсь и понимаю, что это она — ситуация с жёлтыми занавесками. Иными словами — охуенно тревожная. . Я заставляю себя видеть вещи такими, какими они являются сейчас, а не такими, какими они были раньше. Я гуляю по кампусу медленно, но уверенно. Я играю в истории. Люди играют в истории по всему миру. Я в этом уверен. Всё, что вам нужно сделать, — посмотреть на незнакомца и придумать историю о нём. Многие, с кем я играл, чаще всего используют как можно больше контекстной информации, прежде чем предложить свой ответ. Я обычно концентрируюсь на какой-то одной детали. Хрупкую блондинку назвали Даллас в честь сериала, но не потому, что её родители были фанатами, а потому, что его любили её бабушка и дедушка, которые погибли в автокатастрофе по пути в больницу, когда она родилась. И её мать дала ей это имя, прежде чем отец успел её остановить. Никто из друзей не знает, почему её так назвали. Худой парень с дредами, спадающими на спину, из Бирмингема, и его самая любимая вещь в мире — запах карандашных стружек. Мужчина с лысой головой на самом деле совсем не мужчина, так как он не ощущает гендерной идентичности. И они хотели бы рассказать всем правду, но они признались своей жене, а на следующий день она узнала, что у неё рак, и её последним желанием было, чтобы они никогда никому об этом не рассказывали, потому что если бы рассказали, то их детям было бы стыдно. Поэтому они по-прежнему носят костюмы и галстуки, и поэтому их лицо вечно нахмурено. В каждом человеке, ставшем героем моей истории, есть что-то уникальное, потому что такова суть людей. Впрочем, это иллюзия. Не существует такого понятия как уникальность. Что бы это ни было, кто-то уже делал это раньше. Либо здесь, либо в параллельной вселенной, которая может выглядеть точно так же, как эта. Они такие молодые. Я имею в виду… Все всегда так говорят. Но сколько бы ни говорили, мы всё равно каждый раз удивляемся, возвращаясь туда, где были молоды, и видя, что люди, находящиеся там теперь, просто дети. Я ненамного старше многих из них. Мне 26, а студенты в основном начинают учёбу здесь в 19. Человек, которому исполнилось 79, не считает, что он чем-то так уж сильно отличается от того, кому 72. Только вот я смотрю на их лица, улыбающиеся или непроницаемые, и странно молодые, и чувствую, что мы находимся на противоположных концах спектра. И я даже не знаю, что это означает. Всё нормально. Пусть живут спокойно. Ты не знаешь их настоящих историй. В них явно есть что-то большее, чем тот факт, что они отличаются от тебя. Я улыбаюсь от этой мысли и продолжаю идти. После небольшого отдыха нога чувствует себя лучше, особенно когда я иду в своём темпе. Хотя мои ноги и длиннее, чем у Грете и Метте, но, боже, как же быстро эти женщины носятся. Когда я подхожу к площади, что было неизбежно, я останавливаюсь на секунду, чтобы осмотреться. Не так много изменилось за четыре года. Новый магазин, но, кажется, на этом всё. Фонтан по-прежнему на месте, как и скульптура Хаукеланда**. Студенты всё так же сидят на ступенях, хотя в это время дня здесь обычно затишье. У меня есть здесь воспоминания — много воспоминаний — и, возможно, дело в погоде, или в свете, или в чём-то совсем другом, но, вопреки моим ожиданиям, они не ранят так, как я думал. Было легко ни о чём не думать, когда рядом были Грете и Метте, но, оставшись в одиночестве, мои мысли часто блуждают, в результате попадая в ловушку зацикленности. Мне плевать на фонтан или «Воздух»***. Я иду на восток, пересекая площадь. Я знал, что буду вынужден это сделать, когда Метте сказала, что мы направимся сюда. Я не смотрю, куда иду, лишь бросаю быстрый взгляд, чтобы убедиться, что она на месте. Я жду, пока группа студентов пройдёт мимо — одна из девушек окидывает меня оценивающим взглядом, и я улыбаюсь ей — потом прохожу остаток пути. Впереди навес из лесов, который нужен лишь для того, чтобы создавать тень. Я прохожу под ним, снова выхожу на свет, и вот она. Статуя****. Я упираюсь тростью в землю, складываю ладони на рукоятке и улыбаюсь каменной фигуре. — Привет, ангел. Статуя стоит босиком на вымощенной булыжником платформе у стены. На ладони расположилась ещё одна фигура меньшего размера, облачённая во что-то, напоминающее то ли греческую, то ли римскую тунику. Вообще статуя довольно грубоватая — на лице не отображены какие-то тонкости или эмоции — но мне нравится, как ниспадают её рукава, и мне интересно, что за фигурку она держит в руках. Я никогда не изучал этот вопрос. Не знаю, почему люди довольствуются правдой, когда придуманная история обычно гораздо интереснее. Облака немного смещаются, и на меня проливаются лучи солнца. Тепло в прохладный день. Совершенство. Спустя мгновение я делаю шаг вперёд и отрываю руку от трости. Правая рука ангела поднята, практически благословляя. Я глажу его указательный палец, криво улыбаясь от мысли, что ангел делится со мной священным замыслом. Потом, просто потому что я могу, я ставлю ногу на маленькую платформу, чтобы оказаться ближе, и протягиваю руку. Тыльной стороной я вожу вверх и вниз по его холодной щеке. У ангела скучный прямой нос, но изгибающиеся губы смотрятся чужеродно на этом обычном лице. Большим пальцем я глажу его по нижней губе, думая, что бы случилось, если бы я оказался Пигмалионом. Очень смешно. Я отступаю назад, снова складываю ладони на рукоятке и смотрю на это дорогое воспоминание, на это странное, сумбурное произведение искусства, и думаю, не потому ли я так его любил. Моё имя. Моё имя прозвучало. Два слога, произнесённые голосом неподалёку, и я понимаю, что думал, будто четырёх лет будет достаточно, чтобы защитить меня от этого чувства в груди. Но это не так. Слышать, как он произносит моё имя, похоже на удар острым копьём, пронзающим меня насквозь. Мне удаётся снова сделать вдох, потом я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на Исака. Он стоит в нескольких шагах от меня. Полагаю, достаточно близко, чтобы убедиться, что это действительно я. Не знаю, удалось ли мне не показать то, что я сейчас чувствую — что бы это, блядь, ни было — потому что у Исака это определённо не получилось. Он поражённо смотрит на меня, практически не мигая, будто если его веки будут закрыты на милисекунду дольше, то я действительно окажусь миражом. Я не знаю, как сказать ему, что я очень даже настоящий. Я не знаю, как он может быть настоящим. Он как любое другое воспоминание, с которым я столкнулся в городе. Это он, но не совсем. На нём светло-серая рубашка и тёмно-серые свободные брюки, на ногах — очень симпатичные коричневые кожаные «оксфорды». Кажется, он чувствует себя в этом вполне комфортно, и я вспоминаю, как пытался заставить его одеться во что-то отличное от гардероба подростка, и как каждый раз сталкивался с сопротивлением, достойным отряда партизан. Его волосы снова отросли и теперь разделены на пробор. Это Исак из параллельной вселенной, если она когда-либо существовала. В его руке, повисшей вдоль тела, пачка бумаг. Он сейчас их потеряет. Он их уронит, если не перестанет пялиться на меня. Возможно, мне тоже стоит перестать неотрывно смотреть на него, но это означало бы, что я знаю, что делать. А у меня нет ни малейшего представления, что делать дальше. Проходит достаточно времени, чтобы я понял, что ситуация начинает выглядеть слишком драматичной. Так что я говорю первое, что приходит в голову. — Привет. Прекрасно, Эвен. Понятия не имею, как тебе удалось сделать так, чтобы твой голос звучал настолько буднично, но, видимо, ты заслужил аплодисменты. Исак кивает и машинально говорит: — Привет. Его рот. Боже, как я мог забыть его рот? Я помнил его контуры, его необычность, его мелкие звериные зубы, но его реальность… Вот что ты теряешь, находясь на расстоянии. Всё покрывается блеском, словно защитный экран между тобой и прошлым. Бумаги падают. Я смотрю на то, как Исак неловко их хватает. Они падают в трёх направлениях, но ему удаётся их поймать, пусть и смяв какую-то часть. Я наблюдаю, как он складывает их обратно, вижу его покрасневшие щёки. Я критически оцениваю своё положение. Думаю, мне удалось сохранить невозмутимое лицо, и слава богу. Единственное слово, сорвавшееся с моих губ, прозвучало совершенно буднично, словно я ожидал, что столкнусь с ним. Я слегка передвигаю ногу, чтобы повернуться к нему лицом, и выпрямляю плечи. Уж в чём я всегда был хорош, если постараться, так это в том, чтобы произвести хорошее впечатление. Я посмотрел достаточное количество фильмов, я знаю, как принять позу. Но, блядь, я сжимаю свою трость до побелевших костяшек. Исак держит бумаги в обеих руках. Я не уверен, насколько он сможет использовать их в качестве щита. Он снова неотрывно смотрит на меня, совершенно открыто. Об этом я тоже забыл. Как я всегда мог читать по его лицу. Я ничего не говорю, потому что не знаю, что сказать. Я мог бы начать с «Почему ты в Осло?», но это, кажется, несколько агрессивно. А убежать — это тоже для меня не вариант. Дайте мне ещё несколько месяцев, и, возможно, тогда мы снова сможем об этом поговорить. — Я не знал… Не знал, что ты здесь, — говорит Исак. — То есть… — он морщится, — что ты в городе. — Я мог бы сказать то же самое о тебе. На секунду он хмурится. Его глаза сфокусированы на мне. Если бы я мог убежать и спрятаться, думаю, я бы захотел это сделать. Если уж кто и не приспособлен к тому, чтобы быть объектом пристального внимания, так это я. — Как ты? — спрашивает он, и это один из моих самых нелюбимых вопросов всех времён. — Нормально, — вру я. — А ты? Он коротко усмехается. — Нормально, — вторит он мне. Он кивает, и я не знаю, пытается он убедить в этом себя или меня. — Я нормально. Я сжимаю губы и киваю. Словно он сказал мне что-то, что имеет какое-то значение. То, что мы оба сказали, что у нас всё нормально, не значит ничего. Я киваю на окрестности. — Что тебя привело сюда? Он снова немного хмурится. Словно я должен что-то знать, и он не уверен, почему я не в курсе. — Я здесь работаю. — О. — Впрочем, я продолжаю цепляться за надежду. — Я вроде бы слышал, что ты живёшь… где же? В Орхусе? — Будто бы я не в курсе, что он переехал в Данию несколько лет назад. Пожалуйста, скажите, что он приехал сюда в гости. Не говорите мне, что мы живём в одном городе. Мой разбитый мозг этого не вынесет. Исак выдерживает паузу, прежде чем ответить. — Нет, я… вернулся год назад. Блядь. Он прищуривается, потом спрашивает: — Разве твоя мама не…? Я наклоняю голову вперёд. — Моя мама? Его взгляд проясняется, и он морщится. — Нет. Вау, я сказал то, что не должен. Это… отлично. Просто шикарно. — Ты разговаривал с моей матерью? Он смотрит на меня, пытаясь оценить, что ему может сойти с рук. Немного. Он никогда не умел врать. — Да. Да вы, блядь, шутите. Я не могу этого сказать. Я бы выглядел неадекватно. Поэтому я говорю: — Окей. — Просто я… — Он вытягивает руку, пытаясь что-то сказать, потом бросает эту затею. Вместо этого он взлохмачивает волосы, а потом снова их приглаживает. — А ты? Ты… вернулся? — Нет, — без колебания говорю я. — Просто в гости. — Я оглядываюсь на площадь, надеясь увидеть там Грете и Метте, которые спасут меня от этой катастрофы. Нет… Они по-прежнему заняты жёсткими переговорами. — У моих друзей здесь кое-какие дела, и я сказал, что погуляю тут, пока они не закончат. Конечно же, мы теперь оба думаем о том, как я всегда ждал на этом месте, когда у него закончатся занятия, и это совсем не входит в мои планы. Мне не нужно воскрешать ещё больше воспоминаний, помимо тех, что и так уже хотят накрыть меня волной и сокрушить. Исак прижимает к груди пачку бумаг. Они его не защитят. Если моя трость не защитит меня, то от бумаг ему тоже будет мало пользы. Если я буду молчать, то по моему виду станет очевидно, насколько меня переполняют чувства, а я отказываюсь позволить этой встрече победить себя. — И чем ты здесь занимаешься? Эти глаза. Чёрт возьми, эти зелёные глаза, которые наблюдают. — Я… — Он опускает взгляд. — Я исследователь. Это прозвучало немного робко и, что пугает ещё больше, уклончиво, но единственная причина, по которой я продолжаю давить, — потому что я не хочу, чтобы он начал задавать вопросы мне. — Что за исследования? На мгновение он выглядит огорчённым. Потом небрежно показывает на восток, будто я и так не вижу, что он не хочет отвечать. — Я работаю в NORMENT. Я качаю головой, потому что эта аббревиатура ничего для меня не значит. Я практически слышу, как он матерится про себя. — Это… э-э-э… — Исак делает глубокий вдох и продолжает, — Норвежский центр исследования психических расстройств. Бейся, сердце. Тебе нужно биться. В какой-то момент мне придётся моргнуть. Это то, что следует сделать моему телу. — Понятно, — говорю я, будто это совершенно логично, будто мне не хочется закричать. Это официально: я навсегда сломал своего бывшего парня. Возможно, теперь мы наконец квиты. Это отвратительная мысль, и я не хочу быть человеком, который смотрит на жизнь подобным образом. Как будто все отношения должны сохранять баланс, и мы должны учитывать каждую мелочь с обеих сторон, чтобы убедиться, что ни одна обида не осталась без ответа, что каждый добрый поступок должен быть отмечен. В любом случае, возможно, это не только моя вина. В конце концов у него есть ещё сумасшедшая мать. Блядь, я иногда становлюсь отвратительным человеком. Исак краснеет, будто представляет все ужасные мысли, которые крутятся сейчас у меня в голове, и думает, что заслуживает их. Он сглатывает и спрашивает: — А ты? Чем ты занимаешься? Да, Эвен, чем ты занимаешься? — Всем понемногу, — слегка улыбнувшись, говорю я. Исак кивает, понимая, и я ненавижу, что он знает, о чём я говорю. Потом он указывает пальцем в направлении моей трости и спрашивает: — Как ты себя чувствуешь? Он знает об аварии. Я не знаю, как много. Но он знает достаточно. И у меня отвратительное предчувствие, что это моя мать рассказала ему. Спокойно. Спокойно. — Нормально, — ровно отвечаю я. Я опускаю глаза на трость, чтобы показать, что ничего не имею против её существования. Слава яйцам, что у меня эта красивая чёрная трость с серебряной рукояткой. Один взгляд на неё заставляет меня почувствовать себя более уверенно. Если бы я столкнулся с Исаком, когда у меня была предыдущая пенсионерская палка, это был бы полный провал. — Уже лучше. Это, наверное, первые правдивые слова, которые я сказал за последние две минуты. — Хорошо, — тихо говорит Исак. Он смотрит себе под ноги, и я даже не знаю, кому сочувствую больше — себе или ему. Мы исчерпали все темы для разговора ни о чём, и теперь не осталось ничего кроме неловкости. Правда, или прошлое, или кто знает что ещё. — Э-э-э… Я смотрю на запад, надеясь увидеть Грете и Метте, и слава несуществующим богам и их бесконечным именам, потому что они там, мои грёбаные спасительницы. — Вон мои друзья. — Я поднимаю брови, глядя на Исака. — Так что… Он снова смущается. — Точно. Исак открывает рот, и меня охватывает ужасное чувство, что сейчас он попросит у меня номер телефона или предложит встретиться, пока я в городе — возможно, я вернусь в Швецию после этой встречи — так что я быстро говорю: «Приятно было повидаться» и отворачиваюсь. — Точно, — тихо повторяет он. Если я ничего не скажу, то может показаться, что я пытаюсь сбежать. Так и есть, но я не хочу, чтобы это так выглядело. Поэтому я оглядываюсь, и когда начинаю говорить, он тоже пытается что-то сказать. Исак замолкает, не сводя с меня немигающих глаз. Его волосы горят золотом в лучах солнца. — Хорошо выглядишь. Береги себя, — с улыбкой говорю я. И иду прочь. Мне нужно убраться отсюда. Мне нужно, нужно, нужно, нужно убраться отсюда. Между мной и женщинами двенадцать метров, но я смотрю на Метте и отчаянно шепчу: «Беги». Она резко останавливается, а потом начинает разворачиваться. О, она такой хороший друг. Грете следует за ней, и они притормаживают, чтобы я мог их догнать. — Пойдёмте, — говорю я. — Давайте, скорее, нам надо идти. — Почему? — спрашивает Метте. — Кто это? — Исак, — шиплю я. — Исак… — Мой бывший парень, который должен был жить в Дании. — Твою мать, тот самый парень? — Метте берёт меня под руку и говорит Грете: — Пойдём. Нам нужно идти. — Как скажешь, котёнок. Сердце бьётся у меня в горле, и я не хотел этого делать. Я больше никогда в жизни не хотел видеть его лицо. Только вот мои желания и реальность крайне редко совпадают. Да и совпадали ли когда-нибудь?