All Stories Are Echoes

Ну ладно, возможно, я слишком резко высказался о нашем публичном искусстве. Потому что для каждого неверно истолкованного предмета абстракционизма есть один ответ — Парк Вигеланда*. Это действительно одно из самых удивительных мест в мире. Все эти фигуры с плотными телами, которым предстоит пройти испытание временем, каждое из них отличается от другого. Маленькие, большие, башня — этот охуенно роскошный монолит**. Я хочу сказать, что в мире действительно нет ничего подобного. Я готов поспорить с любым, кто найдёт что-то похожее. А ещё люди, сражающиеся с ящерицами***– у Вигеланда было чувство юмора, и я это ценю. В парке достаточно многолюдно несмотря на то, что темнеет и становится холодно. Скоро снова пойдёт снег, я в этом уверен. Небольшая группа людей собралась вокруг многолетнего фаворита — этого сердитого младенца****. Я обхожу их стороной. Здесь есть много на что посмотреть. Я делаю множество разных вещей. Я снимаю короткометражки, я пишу, я рисую мультфильмы, я играю на гитаре, я сочиняю музыку. Однако скульптура — это то, что у меня никогда не получалось. Ну… это не совсем так. Когда мне было пятнадцать, я всерьёз увлёкся созданием этих тонких как щепка фигурок из проволоки и гипса. Мой преподаватель по искусству говорил, что они получались экспрессивными, и я ими гордился. Правда, когда я попытался подарить одну из них Соне, она максимально мягко сказала: «Они нереально ужасные, думаю, мне было бы страшно хранить такую в своей комнате». Мне было пятнадцать, я впервые влюбился, так что я взял все фигурки и сжёг их на заднем дворе. После этого я больше не пытался быть скульптором. Я всегда люблю смотреть на вещи, которые не могу сделать сам. Это так грандиозно. Поверить не могу, что кому-то позволили выполнять такую масштабную работу, кому-то со своеобразным видением, кому-то, кто пытался воплотить в своих работах всю жизнь, объять необъятное. И не только пытался, но и смог это осуществить. Посмотрите на эти красивые фигуры. Они двигаются в экстазе, они робко замерли на месте, они в бешенстве, они с обожанием тянутся друг к другу. Они живут, они умирают. Они существуют в вечности. Поразительно. Многие люди приложили к этому руку. Да, это было видение Вигеланда, но он делал макеты из глины, а потом другие люди высекали и выплавляли сами статуи. Из гранита и бронзы. Бронзовые фигуры с каждым годом становятся всё светлее. Он не мог не знать, что так и будет. Я полагаю, он ещё сто лет назад продумал, как это будет выглядеть сейчас. И вот мы здесь, и я готов поспорить, что всё так, как он предвидел. Или нет. Довольно глупо пытаться предвидеть, как публика истолкует и примет твою работу. Я направляюсь к мосту. Я не собираюсь оставаться надолго. Сегодня был насыщенный день, и невозможно обойти весь парк за один раз. Как и всегда меня тянет к фигуре мужчины, поднимающего маленького мальчика*****. Он стоит, широко расставив ноги, и радостно раскачивает мальчика в воздухе. Это момент игры, понятный всем. Я думаю, это и есть настоящее искусство. Когда язык не препятствует пониманию происходящего. Человек из любого уголка мира посмотрит на это и точно будет знать, что происходит. В этом гений Вигеланда. Это скульптура моего отца. В парке есть много фигур отцов и сыновей, но, когда я был совсем маленьким, в том же возрасте, что и мальчик, родители привели меня сюда, и мама сфотографировала, как папа раскачивает меня, так же, как и скульптура. Каждый раз, когда мы приходили сюда, мы подходили к этой скульптуре, и мама делала новую фотографию меня и его. Каждый раз я становился немного больше, а волос у отца становилось всё меньше. Вы, должно быть, думаете, что это прекратилось, когда я был подростком, но это не так. Я любил моего отца. Я не проходил через фазу ненависти к родителям, просто потому, что предполагается, что все подростки через это проходят. К своим четырнадцати годам я был ростом с отца, а на следующий год — перерос его. Мы просто стояли рядом, держась за руки, и улыбались в камеру. Фотографий не было, когда мне исполнилось шестнадцать. Или семнадцать. Я бы с радостью их сделал, но папа… Я вздыхаю, глядя на две фигуры, проживающие свой идеальный момент в вечности. Мои родители снова сошлись. Я рад, что так случилось. Это сделало маму счастливой. И я понимаю, почему отец сделал то, что сделал, но от этого не легче. Я говорю себе, что это не моя вина. Я имею в виду наш последний разговор. Что я не мог знать, что это последний раз, когда видел его. Однако в этом и суть. Ты никогда не знаешь, когда может быть твой последний раз с кем-то. Исак всегда говорил что-то подобное. Откидывая волосы со лба, я опираюсь на перила моста и смотрю на проходящих мимо людей. Всё прошло нормально. Наши с ним посиделки. Разговор. Вообще-то мы практически ни о чём не говорили. Мы едва упомянули тот факт, что когда-то были самыми важными людьми во вселенных друг друга. В тот единственный раз, когда мы затронули факт, что наши отношения развалились с таким треском, что один из нас фактически умер, а потом сбежал из страны, мы оказались не в состоянии вообще что-либо сказать. Я наблюдаю за реакцией людей, встречающихся со скульптурами впервые. Вот девушка-подросток, гуляющая одна. Она останавливается и делает несколько фотографий каждой из фигур. Я смотрю на двух женщин, которые держат за руки свою дочь. Они показывают на скульптуры и смеются над тем, что она говорит. Это волшебное место. То, что он здесь, очень сильно всё усложняет. Я не ожидал, что он будет здесь. Если бы я знал об этом, я никогда бы не вернулся. Я приехал в Осло, потому что хотел быть ближе к матери, потому что годы в Швеции так сильно напоминали катание на американских горках, что даже я пребывал в постоянном шоке. Я думал, будет хорошо вернуться в знакомую обстановку. Что я буду чувствовать себя там в безопасности. То, что Исак здесь, делает всё неясным. Я привык к тому, что моя жизнь непредсказуема, привык жить на грани с ощущением «нет, я не знаю, что будет дальше». Только вот он — это другое… Я старался не думать о нём слишком много. Так было проще. Исключением становилось время, когда у меня случались приступы мании или депрессии, и я не мог этому противиться. Я снял этот короткометражный фильм о нём, но, боже, тогда мною полностью овладела мания. Находиться рядом с ним невыносимо. Это кажется слишком значимым. Я не знаю, как справляться с этим. Я поговорю об этом с Ирене. У нас на завтра назначен сеанс. Мне нужен беспристрастный взгляд на эту ситуацию. Могу ли я быть беспристрастным? Я сказал, что никогда не ненавидел его, и я надеюсь, что я не такой человек, но иногда… Иногда я думаю, что, возможно, бывали моменты, когда я ненавидел. Правда, себя я всегда ненавидел больше. Я всегда буду чемпионом в этой игре. Просто он тоже пытается справиться с этим. Мне нужно об этом помнить. Он облажался. Но ему было двадцать. Ему было двадцать, и у него был парень, очень-очень больной парень. Я не могу представить, каково это было для него. Да, но разве кто-то удосужился представить, каково это было для меня? Блядь, я не хочу быть таким человеком. Я достаю телефон и листок бумаги. Нет. Плохая идея. Плохая идея. Мы живём в одном городе. У нас есть общее прошлое. Нет смысла притворяться, что ничего не произошло. Я не могу прятаться до бесконечности. К тому же ты никогда не знаешь, какой из разов станет последним. Я забиваю его номер в телефон, потом запихиваю листок бумаги в карман пальто. Качая головой, я пытаюсь понять, что я делаю, потом быстро набираю сообщение. «Извини, что сказал, что ты не можешь пойти в парк. Я разволновался, но это моя проблема, не твоя. Спасибо, что заставил меня сесть и поговорить. Я рад, что мы это сделали». Отправить. Сделано. Это… я сделал это. Качая головой, я смотрю на скульптуру мужчины и мальчика. — Это вы виноваты, — говорю я им. Телефон вибрирует. Съёжившись, я смотрю на экран. «Кто это?» Я ухмыляюсь. Закусив губу, я печатаю: «Простите, ошибся номером». Проходит почти минута до следующего сообщения. И я действительно начинаю волноваться, что неправильно набрал номер. Но Исак наконец отвечает. «С парком без проблем. Я знаю, что сегодня всё было странно. Прости. Я не очень понимаю, что делать?» Я поднимаю брови, пытаясь придумать, как на это ответить, когда приходит следующее сообщение: «Я очень рад, что мы поговорили, и я рад, что у тебя всё хорошо. Я счастлив, что ты вернулся». О. Окей. На экране появляется третье сообщение. «Увидимся как-нибудь?» Я кусаю кончик большого пальца. Внутри всё дрожит. Я делаю глубокий вдох, потом набираю: «Думаю, это неизбежно. У нас всегда была привычка сталкиваться друг с другом. Так что да, увидимся». Он присылает смайлик. Всё так просто, как и эти статуи в каком-то смысле. И тем не менее за этим скрыто огромное количество разных вещей. Я со стоном убираю телефон и говорю себе: «Ты — катастрофа».