All Stories Are Echoes

Мой телефон начинает звонить в четверть девятого и после этого уже не замолкает. Метте хочет убедиться, что я в курсе, что время встречи с литовцем, финансирующим проект, изменилось. Разумеется, я в курсе, что оно изменилось, ведь именно я разговаривал с его секретарём о месте, где встреча состоится. Метте теперь постоянно беспокоится. Я рад, что я здесь. Если бы меня не было, думаю, она бы нервничала ещё больше. Джеймс хочет знать, буду ли я в субботу в городе. Он заедет на обратном пути в Ирландию. Я ещё не выбрался из кровати, но теперь окончательно проснулся. Когда я в последний раз видел Джеймса, мы не спали до рассвета. Это… была очень хорошая ночь. «Буду здесь. Сначала займусь растяжкой», — отвечаю я. Он присылает подмигивающий смайлик. Мы обсуждаем детали встречи. Снова Метте. Она забыла прочитать мою историю, впечатлениями о которой обещала поделиться, но ей очень жаль. Мы договариваемся пойти на ланч. Я забываю, что собирался пойти на ланч с матерью. Мама недовольна, что я переношу время нашей встречи на ужин. — Что если у меня есть планы? — спрашивает она. — Ничего страшного, если это так. Мы можем увидеться завтра? Мне правда очень жаль. — Ты уже достаточно взрослый, чтобы быть в состоянии (гипотетически) придерживаться расписания. Она переживает, что я становлюсь рассеянным, что это из-за снижения дозы. На самом деле у меня никогда не получалось следить за датами и временем, если это не было что-то чрезвычайно важное. Моя идея о «чрезвычайно важном», кажется, отличается от общепринятой. Я на пути в ресторан, когда Метте присылает сообщение, что у неё не получится прийти. Фруде хочет поговорить с ней о кастинге. Я предлагаю приехать, но она говорит, что не нужно. Так что я еду в трамвае, и внезапно у меня нет никаких дел. Когда у меня начинает вибрировать телефон, я испытываю облегчение. Потом я вижу, кто это. Я держу телефон обеими руками, глядя на имя на экране. Прошло несколько месяцев. Я не хочу отвечать на звонок. Поначалу я всегда подходил к телефону, но наши разговоры были такими охуенно грустными. Сегодня его день рождения. Его день рождения, а я забыл. Я закрываю глаза и отвечаю на звонок. — Привет. — Привет, — тихо говорит Сельма. Я сползаю ниже по сиденью, широко разведя колени. Глядя в окно на небо над крышами домов, я говорю: — Думаешь о нём? — Ты же знаешь, какой сегодня день. — Ему бы исполнилось 32. — Да. Я молчу, потому что, хоть наши разговоры грустны, с ней мне не нужно притворяться, что я чувствую что-то кроме тоски из-за всего этого. Мне не нужно притворяться, что я научился чему-то, или что я стараюсь двигаться дальше, или что меня не мучают кошмары. Когда я молчу, я знаю, что она понимает. — Хм… Прости. Прости, что я не… звонила тебе с тех пор, как ты переехал. — Ничего страшного. Как у тебя дела? — Ты и сам знаешь. — Не лучше? — Не особенно. — Ты собиралась встретиться с тем человеком, которого порекомендовала Ирене. — Да. Но… ничего не получилось. — Есть и другие, — говорю я, зная, что она всё равно не пойдёт. — Да, я знаю. — Как твои родители? Она не отвечает сразу, и я думаю о своём отце. Я думаю о последних словах, которые я сказал ему. О том, что я не могу взять их обратно. — Примерно так же, — бормочет Сельма. — Твой отец так и не говорит о нём? — Нет. Мама… мама справляется лучше, чем я. У неё получается… справляться со всем этим. Я пытаюсь, но… это… хм… — Я знаю. — Эвен, я… Я трусь головой о пластиковую ручку сиденья. — Хочешь послушать историю? Проходит несколько секунд, потом она шепчет: — Да. Я копаюсь в своих воспоминаниях. Это не должно быть что-то серьёзное. Всё, что напоминает о его болезни, заставит её плакать, впрочем, скорее всего этим в любом случае закончится. — Он — единственный человек из всех моих знакомых, кто ненавидел кебаб, — говорю я, и Сельма тихо смеётся. — Мы уходили в загул на выходных, ходили на вечеринки, вели себя как идиоты, и в конце вечера, когда наступало время поесть, он всегда яростно возражал против кебаба. Я знавал белых шовинистов, которые любили кебаб. Но твой брат — без вариантов. Неважно, какой была начинка. Он их ненавидел. И вот однажды ночью… Мы выкатились из бара в… Боже, мы его закрыли. Никто из нас не был трезвым, так что за руль мы не садились; нас было четверо или пятеро, и мы просто брели куда-то, пошатываясь. И мы просто умирали от голода. Ну то есть до такой степени, что ещё чуть-чуть, и я бы убил и съел одного из них. А прямо через дорогу была кебабная. Работавшая 24 часа. Я смотрел на неё, и мне казалось, что это самое прекрасное, что я видел в жизни. И тогда твой брат сказал: «Я туда не пойду. Если я зайду внутрь, меня стошнит от запаха». Все послали его нахер, но я встал на его сторону. Последние несколько раз мы ходили именно в кебабную, так что я сказал: «Ладно, послушайте, давайте просто пройдём ещё один квартал и посмотрим, что там». Все стали ныть, но Асвальд был счастлив, и мы пошли дальше. Мы прошли квартал, и там ничего не работало. Так что я сказал: «Ну окей, давайте ещё один квартал». И что мы нашли там? Ещё одну кебабную. Все стали жаловаться, говоря, что они просто пойдут и купят по кебабу, и я сказал: «Хорошо, идите, а мы пойдём дальше». Но девушки, которые были с нами… Они были без ума от Асвальда, и я… — Не от него. Они были без ума от тебя. — Это я рассказываю историю, так что, разумеется, они были без ума от него. Он был таким очаровательным. Как могли женщины не вешаться ему на шею? А теперь тихо, я продолжаю свою историю. Так вот… Двум девушкам, что были с нами, нравился я и Асвальд, и парень с нами… как его звали? Али, точно, ему нравилась одна из девушек. Так что мы решили пойти дальше, и он решил пойти с нами. И мы просто шли, и шли, и шли, и всё, что нам попадалось по дороге, — это кебабные. И в результате мы оказались там, где даже автобусы не ходили, и нас начало мучить похмелье, и солнце встало, и внезапно мы оказались в трёх кварталах от квартиры Асвальда. И он такой говорит: «Ну, я пошёл домой». И он просто так взял и ушёл. — Я качаю головой и смеюсь. — Али кричал ему вслед, но Асвальд лишь показал ему фак, даже не обернувшись. Не пригласил нас к себе, ничего такого, просто пошёл домой. Я смеялся так сильно, что меня чуть не стошнило. Девушки были в бешенстве. Они не разговаривали со мной недели две. Твой брат, он считал, что это умора. Но что-то подобное всегда было в его духе. — Боже, он был таким мудаком. — Да, но он был нашим. — Ладно. Ладно, спасибо, Эвен. — И всё? — Думаю, да. Пока. Прости, что я… такая. У меня щемит сердце от её слов. Именно эти слова мне хотелось сказать большинству знакомых мне людей. — Не нужно извиняться. Я тоже по нему скучаю. Если тебе захочется послушать ещё истории, ты знаешь, кому позвонить. — Да. Ладно, береги себя. — И ты, Сельма. Пока. Я нажимаю на отбой и смотрю на экран телефона. Какое-то мгновение я думаю, не написать ли Ирене. Узнать, доступна ли она. Узнать, нельзя ли перенести наш сеанс на пораньше, чем следующая неделя. Я взрослый. Мне нужно быть в состоянии справляться с проблемами. Так что я засовываю телефон в карман и откидываю голову на сиденье, стараясь устроиться поудобнее. Получается не очень. . Когда телефон снова вибрирует, это моя мама. Спрашивает меня, не хочу ли я поужинать в ресторане, а не дома. Я соглашаюсь. — Куда пойдём? — спрашивает она. — В малазийский. — А где у нас малазийский ресторан? — Я знаю один, но он дорогой. Может, лучше карри? — Ты пытаешься убить собственную мать. Тебя забрать или ты приедешь ко мне? Трамвай подъезжает к остановке. Я уже час катаюсь на нём без особой цели. Еду просто так. — Я к тебе приеду. — Увидимся в пять вечера? Люблю тебя! — Увидимся. Люблю тебя! — с улыбкой отвечаю я. Вполне обычный день. Но моя мама меня любит, а это немало. В принципе теперь я могу на этом же трамвае поехать к матери. Я приеду раньше, что, конечно, рассердит её — она любит, когда люди приходят в то время, на которое договорились — но я могу просто полежать в своей старой комнате какое-то время. Не то чтобы я устал, но почему бы не подремать немного. Телефон снова вибрирует у меня в руке, и я поднимаю его. «Не хочу показаться странным, но я тебя вижу». Трамвай отъезжает от остановки, и я поворачиваю голову, чтобы отыскать глазами Исака. Мой телефон снова вибрирует. «Больше не вижу». Я закусываю зубами нижнюю губу. Потому печатаю: «Это было ОЧЕНЬ странно». «Прости ☹». Я криво улыбаюсь. «Шучу. Где ты?» «Возвращаюсь на работу с ланча». «Глазеешь на мужчин в трамваях?» «Да. Ты меня поймал». «Сталкер». «Ха-ха, очень смешно». «Ты сам признал, что это странно». «Жалею, что написал тебе». «И правильно. Теперь я знаю, что ты глазеешь на мужчин в трамвае». «Как дела?» «Хорошо». «Что ты делаешь?» «На меня глазеет сталкер». «Пока». Я ухмыляюсь и печатаю: «Окей, пока». Я убираю телефон. Мне приходится немного закусить губу, чтобы не улыбаться так широко.