All Stories Are Echoes

Я не мог вспомнить, сколько уже не спал, и когда я спросил Асвальда, он ответил: — Пять лет. — Пять лет? — я потрогал свои волосы и почувствовал, какие они жирные, так что его слова показались очень логичными. — Да. Пять лет. Прошло пять лет. Я просто неправильно чувствую время. — Оно субъективно. — Да. — Теория относительности. Симпатичная девушка… — Асвальд щёлкнул пальцами прямо перед моим лицом. — И время пролетает вот так. — Да, да, да. — Мне пришлось опереться о стену. Пол подо мной ходил ходуном. — Мы в океане. — В каком океане? — В океане, который бушует. Он начал топать по полу. От этого звука у меня заболела голова, и мне пришлось закрыть уши руками. — Тут твёрдо! Это твёрдая земля, дружище, мы на суше! — Мне так не кажется, — простонал я, опираясь на руку. — Он движется, ты просто не видишь, он движется… Ты не стоишь на месте, поэтому не замечаешь, что он движется! Асвальд со страхом посмотрел на меня. — Ну, тогда я не перестану двигаться, а то мы оба окажемся в грёбаном океане, не так ли? — Заставь его остановиться. — Как? Как мне заставить его остановиться? Идея мгновенно приходит мне в голову. — Прибей его. Он показал на меня пальцем, лихорадочно кивая, и убежал, предположительно за гвоздями. Вот так нас арестовали за нарушение общественного порядка. Мы отказались впускать полицию, потому что они определённо были шпионами — так мне сказал Асвальд — и мы до трёх ночи вбивали гвозди в пол, пока владелец здания наконец не открыл полицейским дверь. Это был последний раз, когда нас арестовали вместе. . Исак встал прямо передо мной, подняв обе руки. Я раздражённо зашипел, пытаясь проскользнуть в дверь, но он заблокировал мне дорогу. — Всё чисто, — настаивал он. — Малыш, всё чисто. Сверху донизу. Клянусь. Мне нужно, чтобы ты лёг… — Я не устал… — Я знаю, что не устал, но хотя твой мозг этого не осознаёт, твоему телу нужен отдых. Мне нужно, чтобы ты лёг со мной в кровать. — Он сжал руками мои бока с мольбой в зелёных глазах. — Полежи со мной. Он не понимал. Он не знал, каково это — когда эта фигня пронзала всё моё существо на бешеной скорости. Лечь — не вариант. Если бы я это сделал, мне кажется, меня бы разорвало на части. По крайней мере занимаясь уборкой, я делал что-то продуктивное. Убираться — это не сумасшествие. Сумасшедшие люди не заботятся о таких вещах. А я поддерживал порядок в доме, как и должен был. — Мне нужен ещё час… — Эвен, но больше нечего убирать. — Потолок, я могу помыть потолки. Исак потянул меня за футболку. — С ними всё нормально. С ними не надо ничего сейчас делать. Ты нужен мне, и тебе нужно поспать. — Я не… я не могу… я просто… Мне нужно что-то делать. Если ты хочешь спать, иди спи… Исак, поморщившись, подошёл ближе. — Ты мне нужен, ясно? Мне нужно, чтобы это прекратилось. Ты мне нужен. Всё, что я услышал, что я ему нужен. Поэтому я поцеловал его. Как только я это сделал, я почувствовал, что он пытается меня оттолкнуть, но я не остановился. Он хотел меня, и внутри меня сидела эта фигня, и я хотел его, я всегда хотел его, так что если он предложил, то конечно, я хотел, конечно, я был готов. — Эвен, нет… — Исак отвернул от меня голову. — Не так, ладно? Я не отказался от своих попыток, скользнув руками по его спине вниз. — Ты сказал, что я тебе нужен. — Не так… Я схватил его за задницу, и он оттолкнул меня. Я поскользнулся. Я увидел, как он пытается поймать меня, но было слишком поздно. Я ударился головой о дверной косяк. Потом я оказался на полу, наполовину в ванной, наполовину в коридоре. Моё лицо прямо у основания унитаза, где я увидел кудрявый светлый волос, который пропустил во время уборки. У меня перед глазами плыли чёрные точки. Я слышал, как Исак бормотал: — Ох блядь, блядь, блядь… Прости. Прости, мне так жаль, прости… Его руки бережно приподняли мою голову с пола, но я был слишком поражён, чтобы двигаться. — Почему ты это сделал? — пробормотал я. Он заплакал, и казалось, что он раскачивает меня из стороны в сторону, но я знал, что он лишь раскачивается сам. . — Дайте мне мой телефон, — потребовал я. Мои родители переглянулись, и отец сделал шаг вперёд. — Эвен… Я обогнул его, направляясь к кухонным шкафчикам. — Куда вы его положили? — Я распахнул дверцы, отодвигая посуду в сторону и шаря рукой там, где не видел. — Куда вы, блядь, его положили? — Эвен, — сказала Соня, — послушай… — Они забрали мой телефон, — сказал я, захлопывая дверцы и открывая духовку. — Они забрали мой телефон, мне нужен мой телефон, мне нужно ему позвонить, я должен объяснить… — Дорогой, — сказала мама, — просто приляг на часок, ладно? Всего на час, и тогда мы отдадим тебе телефон. — Нет! Он мне нужен сейчас, я… он не понимает, я должен… — Я повернулся к Соне и щёлкнул пальцами. — Дай мне свой телефон. Она отступила назад, качая головой. На ней по-прежнему были пальто и ботинки. Она только что пришла. — Эвен, пожалуйста… Я бросился к ней, огибая стол, но Соня отскочила к другой стороне. Отец быстро встал между нами, лишая меня возможности добраться до неё. Мы оказались с ним лицом к лицу. — Отойди, — сказал я. Он потянулся ко мне, но я оттолкнул от себя его руки. — Отойди. — Один час, — сказал он. — Просто приляг… или посиди… один час… — Что ты вообще здесь делаешь? — засмеялся я. — Почему ты в этом доме? Ты здесь не живёшь, это не твоя проблема, я — не твоя проблема… — Ты мой сын… — Нет, я проблема, с которой ты не хочешь связываться, и никто не просил тебя быть здесь, и ты не хочешь быть здесь, так что отойди, блядь, с дороги. Сейчас же. Отец сделал глубокий вдох и покачал головой. — Эвен, я знаю, что это тяжело, но послушай меня… Я перегнулся через стол, стараясь схватить Соню за руку. — Телефон, — прорычал я, концентрируясь только на ней. — Мне нужен твой телефон. Дай мне свой телефон. Она покачала головой. — Это ничего не изменит. — Это важно, мне нужно ему позвонить, мне нужно заставить его понять… — Я рассказала ему. Я уставился на неё. — Ты что? Она несколько раз коротко вздохнула. — Я сказала ему, что у тебя мания. Он знает, что ты болен. Он знает, что ты на самом деле не имел всего этого в виду. Что ты просто… он понимает, что ты хотел его, потому что ты болен. Мир рухнул подо мной. — Ах ты ревнивая сука, — прохрипел я. — Эй! — рявкнула моя мать. — Не говори с ней так… — Я не хочу тебя, — сказал я Соне, не мигая, глядя на неё. — Я не хочу тебя, я хочу его, я хочу Исака, я не хочу тебя, я хочу его, а ты всё разрушила, ты понимаешь, что единственное, что у меня сейчас есть, единственное, что что-то значит, ты забрала это, ты забрала его, потому что я не хочу тебя, почему ты это сделала, почему ты… Отец пытался оттащить меня от неё, а Соня едва сдерживала рыдания. — Я сказала ему, потому что это правда, Эвен. Я сказала ему, потому что он не должен… он не должен проходить через то, через что прошла я, и ты на самом деле так не думаешь, он просто очередная одержимость, я не позволю тебе сделать это с кем-то другим… — Почему ты здесь? — заорал на неё я. — Почему ты здесь, почему ты… — Я оттолкнул отца в сторону. — Не трогай меня! Ты здесь больше не живёшь, ты не хочешь этого, почему ты прикасаешься ко мне, почему ты… Мама попыталась взять меня за руки, но я уворачивался ото всех, кто пытался до меня дотронуться. Весь мир был охвачен огнём. Исак знал. Он знал, и он думал, что я не хочу его. Он думал, что я хотел его, просто потому что я был болен, но хотеть его — это не был симптом моей болезни, это было единственное во всей моей грёбаной жизни, что имело какой-то смысл, хотеть его, и они забирали это у меня, они все, они крали моё единственное счастье. — Нет, — сказал я и начал тянуть себя за волосы, дёргая их у корней. — Нет, нет, нет… Отец схватил мои запястья, и я оттолкнул его так сильно, что он отлетел к стойке. Я схватил первое, что оказалось под рукой — стакан — и бросил ему в голову. Он вовремя нагнулся, и осколки стекла разлетелись по всей кухне. Я повернулся, чтобы убежать, но они схватили меня. Все вместе, они тянули меня назад, прижали меня к полу, и я плакал так сильно, что забыл, как дышать. . Когда мама открыла дверь, я не пошевелился. Она постояла на пороге, потом закрыла её за собой. Я слышал, как они ругались накануне вечером. Я не вставал с кровати две недели за исключением походов в туалет. Мама приносила мне еду. Накануне отец попытался физически вытащить меня из кровати. Я обмяк в его руках, и он вытащил меня в коридор, пока мама не увидела, что он делал, и не начала на него кричать. Мы молчали какое-то мгновение. Потом я прошептал: — Он ушёл? Она кивнула, судорожно выдохнув. — Да. Я закрыл глаза и прижался лицом к подушке. Я почувствовал, как она легла рядом со мной. Она обняла меня и зарылась лицом мне в шею. — Прости меня, мама. — Тсс… Это не твоя вина. — Нет, моя. — Нет, — сказала она и поцеловала меня за ухом. — Мой малыш. Мой яркий свет. Ты не сделал ничего плохого. Я о тебе позабочусь. Я всегда-всегда буду о тебе заботиться. Никто и ничто никогда этого не изменит. — Он меня не любит, — прошептал я, чувствуя, как слёзы катятся по щекам. — Любит. Он просто не знает, что делать. А я знаю, что делать. Я о тебе позабочусь. — Я хочу умереть… — Нет. Это не разрешается. Это не разрешается, дорогой. Ты и я. Вот что у нас есть. У меня есть ты, а у тебя есть я, и у тебя есть Соня, и мы так сильно тебя любим. Твой отец тоже тебя любит, просто он… не приспособлен справляться с этим. Так что это будем ты и я, и Соня, и твои друзья… — У меня нет друзей… — Конечно, есть… — Их нет, ты не знаешь… Я сделал кое-что… Я сделал кое-что Микаэлю, и они… они не хотят больше быть моими друзьями… Она откинула волосы с моего лба. — Тогда пусть идут на хер. Если они не видят, какой ты чудесный, пошли они все. Ты и я, мой дорогой. Ты и я. Мы начнём сначала, если понадобится. Мы построим мир заново, если придётся. Но ты не можешь меня оставить, Эвен. Это единственное, что тебе нельзя делать. Тебе нельзя уходить. — Мне так жаль. — Не извиняйся… — Прости, что я такой. Я не знаю, почему я такой. Мне так жаль. Она прижалась ко мне, теснее обнимая, как будто если она будет крепко держать меня, я останусь. — Я знаю, — наконец пробормотала она. — Я знаю, милый. Мне было восемнадцать, и в тот день мой отец бросил нас. У меня много подобных воспоминаний. У меня так много историй, которые никто никогда не захочет услышать.