All Stories Are Echoes

— Где ты? — Я тут, — на автомате говорю я. Ирене изгибает бровь, и я улыбаюсь. — Я бы более охотно тебе поверила, если бы ты не смотрел в окно. — Но здесь сегодня чудесный день. — Я вздыхаю, упираясь головой в стену. Я сижу на подоконнике, поставив ноутбук на колени. Я поднимаю руку и приоткрываю полупрозрачные занавески. — Небо голубое. Звёзды сегодня вечером будут красивыми. Ну, может, не прямо здесь, но, если уехать за город. Может, мне стоит взять машину в аренду. Мне бы хотелось выбраться отсюда на пару дней. Я мог бы поехать на машине в Тронхейм, раздражать там Соню. Я продолжаю её этим пугать. — У тебя проблемы с концентрацией внимания? Я смотрю на экран. — Нет. Не думаю. Я просто немного отвлёкся на этот чудесный день. — Но, в общем и целом, ты замечаешь какие-то изменения в концентрации? — Возможно, в лучшую сторону. — А именно? — Я могу сфокусироваться на том, что передо мной. Я написал историю за несколько часов, и это было хорошо. Я не писал так много и так быстро… целый год? С того момента как начал принимать лекарства. Я чувствую, словно… словно я могу смотреть на что-то и не растекаться мыслями. У меня появляется идея, и я там. Ты всегда меня спрашиваешь, где я витаю, и теперь я не как воздушный шарик, который только что отпустили, как бы улетающий в небо. Я остаюсь на месте, я присутствую внутри ситуации, и этого не было уже долгое время. И это великолепно. — Тогда почему бы не остаться на этой дозировке? Нахмурившись, я качаю головой. — Я по-прежнему чувствую усталость. У меня случается расстройство желудка. Я похудел ещё на килограмм. Разве я похож на человека, который может себе позволить ещё похудеть? Нет, я хочу полностью сняться с лития. — Ты ходил на прошлой неделе к врачу, верно? — Хм, да. — И что он сказал? — Что я в порядке. — И это вся правда? — Он решил, что с моей ногой всё не так хорошо, как я думаю, но он же не может её чувствовать. А я могу. Мне становится лучше. В это время в следующем году я буду ходить без трости. Это моё обещание самому себе. — Хорошо, когда есть цели… Мой телефон вибрирует, и я говорю: — Прости. Прости, я забыл поставить на беззвучный режим. — Я беру телефон и смотрю на экран. Ха. Это Фруде. Он пишет: «Тебе новые страницы понравились так же сильно, как мне? Собираюсь потом выпить пива, присоединишься?» — Эвен? Я поднимаю глаза. — Прости, — говорю я, включая режим «Не беспокоить». Я кладу телефон на подоконник и улыбаюсь Ирене. — Раз уж мы заговорили о том, что я отвлекаюсь. Это было невежливо. Прошу прощения. Она откидывается на спинку своего кресла. Её волосы отросли настолько, что их можно убирать за уши. Мне это нравится. — Почему бы тебе не рассказать о том, как ты проводишь свободное время? — Насыщенно. Ну… не так, как раньше. Конечно, я провожу много времени с Метте, и Фруде только что позвал меня выпить сегодня вечером. Я обедаю с матерью как минимум раз в неделю. Я болтаю по Facetime с некоторыми старыми приятелями из Стокгольма. Если мне совсем скучно, то я иду в бар, чтобы подцепить кого-нибудь, но в последнее время я особо не скучаю. Так что всё… Ты кое о чём умалчиваешь. — … всё вполне обычно, — говорю я, но мой голос звучит бесцветно. Ирене прищуривается. Даже находясь в другой стране, я вижу морщинку, пересекающую её лоб. Вообще, если задуматься, то это невероятно. Как современные технологии могут уменьшать расстояния между пространствами. Это очень близко к магии. — Что-то ещё? — спрашивает она. Я тру руками голени. Ноутбук слегка подпрыгивает у меня на коленях, но мне удаётся удержать его. — Я переписываюсь с Исаком, — говорю я так, словно это неважно. — С Исаком. Серьёзно. — Да. Просто болтаем. — И как часто вы болтаете? — Наверное, через день. — Я задумываюсь на мгновение, потом поправляюсь: — На прошлой неделе это происходило каждый день. — И что ты чувствуешь по этому поводу? Вопрос, которого я избегал. Я не хочу отвечать, потому что не хочу думать об этом, но весь смысл общения с Ирене заключается в том, что мне приходится иметь дело с вещами, которые я бы предпочёл избегать. Но отказываться говорить о вещах только потому, что это трудно — нездоро́во. Ну или по крайней мере мне так говорили. — Я не знаю, — честно отвечаю я. — Есть ещё кто-то, с кем ты разговариваешь каждый день? — Моя мама, но с ней я действительно разговариваю. С ним… это просто переписка. В основном. Мы говорили по телефону всего… дважды? — И о чём вы разговариваете? — Мы просто болтаем. Ни о чём важном. Ну типа… о работе, о фильме, который я посмотрел, или о чём-то, что я делал с Метте, или о чём-то странном, что он увидел на улице. Это просто… в основном разговор ни о чём. — Пару недель назад вы вместе ходили пить кофе, не так ли? — Да. — У вас больше не было подобных разговоров? Серьёзных? Я качаю головой, почёсывая за ухом. — Честно говоря, мы даже не упоминаем тот факт, что мы встречались. Мы как бы… избегаем этого. — Но ты считаешь необходимым поддерживать с ним связь. — Нет… то есть бо́льшую часть времени он пишет мне первым. Я тоже иногда, но он, наверное, пишет первым, ну не знаю, две трети времени. — Я хмурюсь, потирая свою голень. — Ты не хочешь об этом говорить. — Мы здесь для того, чтобы говорить о вещах, о которых я говорить не хочу. Всё нормально, просто я… Мне всегда неуютно говорить о нём. — В тебе было много вины из-за того, как всё сложилось с ним. И много злости. Я издаю тихий звук. — Очевидно, он хочет с тобой поговорить. Если он является инициатором большинства ваших бесед. Вероятно, он хочет поговорить серьёзно. Возможно, он не знает, как попросить об этом. Помолчав несколько секунд, я киваю. — Я знаю, что это так, — тихо говорю я. — Ты когда-нибудь представлял, как пройдёт этот разговор? — Я знаю, как он пройдёт. — Хорошо. И как? — Плохо. — Ты не хочешь конкретизировать? Раздражённо вздыхая, я подтягиваю ноги к себе и поднимаю ноутбук, устраиваясь поудобнее. — Я думаю, что если бы я сделал это, то стал бы кричать, а я не хочу быть человеком, который кричит. Я не хочу быть таким человеком. Я теряю контроль над собой, когда я болен, а сейчас я не болен, у меня всё хорошо и… Я не чувствую настоящей потребности раскачивать эту лодку. Понимаешь, о чём я говорю? — Понимаю, и ты знаешь, что вы с ним можете продолжать болтать ни о чём как угодно долго, но в какой-то момент тебе придётся принять факт, что этот разговор неизбежен. Если ты продолжишь поддерживать с ним связь, если ты уважаешь его, тебе действительно придётся разобраться со всем произошедшим. С тем, что произошло между вами. Я вздрагиваю. — Это неприятно, я знаю. Но ты продолжаешь общаться с ним. Так что… — Ну я не всегда знаю, почему делаю то, что делаю. — У тебя всё ещё есть к нему чувства? — Не такие, — мгновенно говорю я. — Это был быстрый ответ. — Потому что я не хочу недопониманий. Мне… мне легко с ним разговаривать. Он понимает… мои ритмы. Мы были вместе три года. Он… забавный, он умный, с ним прикольно общаться. У нас во многом совпадают вкусы. Он понимает, что я хочу сказать. Мне не нужно вдаваться в детали, чтобы он понял, о чём я говорю. У меня не было рядом такого человека с тех пор… с тех пор, как мы поссорились с Асвальдом. А это… это не то, это не то, что мы близки, просто он… Просто он тот, с кем я могу поговорить и кто понимает. Мне не нужно ещё больше углубляться в эту тему. По крайней мере сейчас. Ирене изучает меня какое-то мгновение, потом кивает. — Хорошо. Итак? В какую тему нам тогда стоит углубиться? — Боже. Этот список бесконечен, не так ли. — Что ж, давай начнём сверху. . Закрыв ноутбук, я снова беру телефон. Меня немного беспокоит желудок. Было бы здорово выйти вечером из дома и просто попить пива и послушать истории Фруде. «Рад, что тебе понравились новые страницы», — притворяюсь я. «Во сколько ты хочешь встретиться?» Я встаю и потягиваюсь, Фруде нужна минута, чтобы ответить на моё сообщение. «21 — норм? Ты можешь связаться с Метте? Она не берёт трубку, а я хочу у неё кое-что спросить». «Она на репетиции. Может, я могу помочь?» «Новые страницы великолепны, но у меня есть вопросы к некоторым формулировкам? Мне очень нравится сцена, но я не уверен, не показан ли Андерс в ней слишком чёрствым. Ты понимаешь, о чём я?» Новая сцена. Она и словом не обмолвилась о новой сцене. Плохое предчувствие. «Ты можешь мне их прислать? Они у меня на флэшке, но она дома». «Конечно, сейчас пришлю. Посмотри и скажи, что ты думаешь. Так, ладно! Куда ты хочешь пойти?» Телефон звякает, сообщая о новом сообщении в почтовом ящике. Он переслал письмо от Метте. «Выбирай сам», — говорю я и включаю музыку. Я открываю вложение. Мне бы надо подумать о еде. Я не голоден, но, как я и сказал Ирене, я не могу позволить себе похудеть ещё больше. Погодите-ка. Ох. Это кажется очень знакомым. . Потратив час на попытки дозвониться до Метте, я наконец просто еду туда. Я вхожу в здание театра, где они репетируют «Укрощение строптивого» — все актёры в пьесе другого пола по сравнению с оригиналом. Метте сидит в первом ряду. Я узнаю её по причёске. Она наклоняется, чтобы сказать что-то человеку, сидящему рядом. Я его не знаю. Я иду прямо к ним, и парень, сидящий рядом, замечает меня первым. Метте поднимает на меня глаза и меняется в лице. — Я сейчас вернусь, — бормочет она, поднимаясь. Я иду обратно по проходу, за пределы слышимости остальных людей. Я стараюсь быть спокойным. Спокойствие выглядит вот так. Если я буду выглядеть спокойным, возможно, и почувствую себя так же. Так и получается. Так могло бы получиться. Метте стоит передо мной, засунув руки в карманы. — Я… полагаю, ты получил новые страницы. — Убери моё имя из титров фильма, — говорю я. — Что? — Убери моё имя из этого… Я не хочу иметь к нему никакого отношения. И я не хочу иметь никаких дел с тобой. Она поражённо смотрит на меня с открытым ртом. — Эвен… — О чём ты думала? С чего ты решила, что так можно сделать? Она на мгновение закрывает рот руками, потом говорит: — Позволь мне объяснить… — Нет. Ты знала, что делала, поэтому и не сказала мне. Твоя история значила для тебя больше, чем наша дружба, чем то, что это будет значить для меня. Ты больше заинтересована в том, чтобы написать захватывающую историю, чем быть моим другом? Прекрасная работа. Задание выполнено. Убери моё имя с этой грёбаной херни, и удачи тебе в жизни. Я отворачиваюсь, чтобы уйти. Я делаю четыре шага, прежде чем она хватает меня за руку, снова оказываясь передо мной. Я ничего не говорю и не пытаюсь двигаться. Если я сделаю это, то разозлюсь. Мне нужно держать себя в руках, чтобы никто не увидел, что происходит у меня внутри. Я не тот человек, который кричит. Я кричу, только когда болею, а сейчас я не болею. Метте не смотрит мне в глаза. — Эвен… Послушай, я знаю, это было погано, но истории нужно было… Ей нужно было больше, мне нужно было ещё немного оттенить героя, и… — Это слово в слово то, что я тебе рассказал той ночью. Но тут только то, что я сказал. И нет того, что ты рассказала мне. Того, в чём ты призналась мне. Это лишь моя жизнь, выставленная на всеобщее обозрение. Ты крадёшь мою историю. Ты берёшь самое ужасное из моей жизни и используешь это, чтобы развлекать людей. Это не погано, Метте. Это последняя капля. Когда ты хотела, чтобы я в этом участвовал, когда ты была просто человеком, которого я вдохновил, я мог смотреть на что-то сквозь пальцы, но это… Это конкретные слова, которые я произнёс, это то, что действительно произошло со мной. — Прости… — Ночь, когда нас арестовали за то, что мы забивали гвозди в пол? Ты думаешь, это смешная история? Меньше чем через год он умер, и я видел это. Я видел, как он умер, я видел его разорванным на куски, а ты использовала его как какую-то ненужную вещь, как безымянного персонажа в сценарии, призванного оттенить твоего главного героя. У него было имя, и он был моим другом, и ты тоже его знала, как ты могла так с ним поступить… Метте поднимает глаза и беспомощно говорит: — Это хорошая история. Я вскидываю брови. — Хорошая история. Хорошая история. Вот что я для тебя. Я — просто источник, к которому ты приходишь, когда у тебя заканчивается вдохновение. Ты это сейчас мне говоришь? — Нет… Эвен, я знаю, что зашла слишком далеко… — Тот раз, когда я бросил стакан в отца? День, когда он ушёл, и я пытался покончить с собой, хотя мать умоляла меня этого не делать? Это для тебя материал? Да? — Я могу… Эвен, я могу изменить детали, просто я… — Когда Исак оттолкнул меня, и я ударился головой. Теперь это в твоём грёбаном сценарии, только у тебя парень хватает девушку, пытаясь её трахнуть, и она отталкивает его, и он ударяется головой, и я выгляжу как грёбаный сексуальный маньяк. И Фруде спрашивает меня, не кажется ли главный герой слишком чёрствым. Вот, что ты обо мне думаешь. Это что-то, что я делал во время мании, что-то, чего я стыжусь так сильно, что мне хочется блевать, и ты используешь это, чтобы добавить своему идиотскому герою глубины. — Да… Да, я знаю, что снова облажалась, я не знаю, почему я продолжаю это делать… — Я знаю почему. Это потому, что ты не мой друг. Ты вор, пытающийся украсть мою историю. Но я тебе не позволю. Ты хочешь создать биполярного антигероя в своём нелепом, претенциозном инди-фильме, глядя на которого подрочат шесть человек? Да ради бога. Но я не буду иметь к этому никакого отношения. Так что пошла ты. И если я увижу своё имя хоть где-нибудь рядом с этой хернёй, я найду адвоката. Я пытаюсь уйти, но Метте говорит:  — Эвен, мы можем с этим разобраться… Я отталкиваю её тростью и говорю:  — Ты портишь мой драматичный уход. Я ухожу. Я впечатлён, что так и не начал кричать. . Я сдаю Метте по полной программе. Я пишу сообщение Фруде и говорю, что да, Андерс выглядит невероятно чёрствым, и мне ли не знать, потому что Метте украла истории, которые я рассказал ей о себе, и мне так стыдно, что мне как бы хочется броситься под машину. «ОХУЕТЬ! Неважно. Сцена вырезана», — пишет он в ответ. «Я ценю это. Но я больше не участвую в проекте. Не хочу, чтобы моё имя было в титрах. Слишком стыдно». «Нет! Я понимаю, ты в бешенстве, но давай это обсудим». «Слишком раздражён, чтобы сейчас говорить. В другой раз?» «Созвонимся. Нужно поговорить с остальными. Прости, это отстой». «И не говори. Всё потом». Я останавливаюсь. На улице холодно, и я вижу своё дыхание. Земля немного припорошена снегом, но совсем чуть-чуть. Боже, ну и херня. Это моя история. Мне не стоило позволять ей забрать у меня так много. Это моя история и больше ничья. Я не могу позволить кому-то сделать это с собой снова. Пусть она ужасная, и смешная, и ебанутая, но она моя. Она — единственное, что у меня всегда будет. Я чувствую запах еды. Я поднимаю голову. Кебабная. — Она наебёт тебя ради шанса руководить местным театром, — как-то раз сказал мне Асвальд о Метте. Я посмеялся над ним. Сказал, что он не должен ревновать, что у меня есть и другие друзья. Я скучаю по нему. Он мне не врал. Он не использовал меня. Это то, что я говорил себе, садясь с ним в ту машину. Мой телефон вибрирует, и я не хочу с этим разбираться. Поэтому я продолжаю идти. Кофе. Кофе и, возможно, пиво. И я поиграю на гитаре. Я придумаю, что делать дальше. Блядь, ну почему мне всегда приходится придумывать, что делать дальше? Дурацкий телефон снова вибрирует. Если это Метте, то я хочу удалить всё, имеющее к ней отношение. Я хочу забыть, что был настолько наивен, что позволил другому человеку присвоить себе мою историю. Это не Метте. Это Исак. В его первом сообщении он пишет: «Мой коллега уже час играет одну и ту же песню Black Sabbath. Я В АДУ». В следующем: «Неважно. Теперь он играет Euronymous. Кажется, он сейчас что-нибудь подожжёт». Почему мы переписываемся? Чего я хочу от него? Чего он хочет от меня? Люди всегда чего-то хотят. Я не понимаю своих мотивов, но осознаю, что они должны у меня быть. Четыре года он был последним человеком в мире, с кем бы мне хотелось говорить. Так почему сейчас всё иначе? Я хочу поговорить с ним. Очень. Я звоню ему. Я отхожу на другую сторону дороги, чтобы не мешать прохожим, и закрываю глаза. Он отвечает после второго гудка. — Привет. — Привет. Пауза, потом он спрашивает: — Всё нормально? — Он чувствует. Даже столько времени спустя он замечает. Я сжимаю трость так крепко, что рука начинает болеть. — У меня плохой день, — спокойно говорю я. — Окей. Я могу чем-то помочь? Он не колеблется. Он не ведёт себя так, словно есть что-то ужасное в том, что у меня плохой день. Просто признаёт это как данность, а не как кризисную ситуацию, которую нужно решать. Не заставляет меня чувствовать себя фриком. Я перечисляю про себя пять первых фильмов из фильмографии Хичкока. — У тебя есть планы на вечер? — Нет. Хм… ты хочешь что-то предложить? Я открываю глаза. Небо по-прежнему голубое, но мы в городе. — Мы можем прокатиться? Я хочу посмотреть на звёзды без этих огней. Что ты об этом думаешь? Я слышу чей-то голос на заднем плане. Исак говорит: — Да, звучит прикольно. Я могу приехать и забрать тебя. Дай мне часа три, чтобы выбраться отсюда? — Да. Хорошо. — Тебе придётся дать мне свой адрес. — Я пришлю сообщение. — Окей. — Ну, не буду тебя больше отвлекать от работы. — Если что-то изменится, сообщи мне. — Да. Спасибо, Исак. — Не за что, — говорит он, и я не могу ответить. Я не могу ответить, потому что не знаю, ненавижу я его или часть меня всегда будет его любить. Я не знаю, хочу ли я его крепко обнять или трясти так сильно, чтобы порвать. Поэтому я просто говорю «увидимся» и вешаю трубку. Мне нужно понять, что я делаю. Потому что он не просто какой-то случайный человек. Это Исак. Это мальчик, который заставил моё сердце остановиться. Он мальчик, который не умел задерживать дыхание под водой.