All Stories Are Echoes

Дорогой Эвен! Я не знаю, хорошо у меня получилось или нет. Я больше не могу судить. Но мне было тошно от самой себя от мысли оставить сцену в том виде, в каком она была. Я не знаю, какого хрена со мной не так. Я уже использовала так много твоих историй, что попыталась убедить себя, что ничего не случится, если я возьму и другие тоже. Но если бы я правда в это верила, разве я бы показала страницы Фруде раньше тебя? Всё потому, что я эгоистка. Я знаю, что я такая. Я хотела произвести на него впечатление, я хотела сделать повествование максимально захватывающим, поэтому я использовала ещё больше твоей истории. Твоя история лучше, чем всё, что я могла бы придумать сама. Поэтому я украла её у тебя. Снова. Я не знаю, что Фруде собирается использовать. Я оставляю это тебе в тот же день, когда увижусь с ним. Он сам переписал сцену. Я знаю, что, если он использует эту сцену, нам нужно будет переписать несколько следующих, потому что весь её смысл был в том, чтобы зрители чуть меньше сочувствовали Андерсу, а не наоборот. Не думаю, что он её использует, но это тот вариант, который я бы хотела видеть в фильме. Я скучаю по тебе. Постоянно общаться с тобой после твоего возвращения в Осло было изумительно, а не видеть тебя теперь — просто грёбаный отстой. Впрочем, я понимаю, что реально подвела тебя, я знаю это. Если ты не хочешь больше со мной общаться, я понимаю. Только вот я эгоистка и скучаю по своему другу. Я буду держаться на расстоянии, если ты этого хочешь, но я не хочу, чтобы ты думал, что это моё желание. Пока всё. Со всей любовью, Воровка историй. Это лежало в моём почтовом ящике сегодня утром — несколько сложенных листов бумаги, засунутых в щель. Я прочёл их, сидя за кухонным столом, но лишь после того, как выпил чашку кофе. Теперь я пью вторую. Я бросаю листы с текстом на стол, прочитав их в третий раз. Ничего выдающегося. Их нужно будет урезать, чтобы получилась подходящая для фильма сцена. Хотя всё равно не получится. Всё слишком избито. Но это не значит, что я не ценю подобный жест. Я не уверен, что делать. Не знаю, сколько раз должен прощать людей, прежде чем махнуть на них рукой и прожить остаток жизни отшельником. Лишь я в пещере. С парочкой коз. Я не знаю, где я достану козу, не говоря уже о нескольких, но эта деталь кажется необходимой для моего видения. Это довольно странное начало дня. Однако я не чувствую злости. Я думал, что разозлюсь, когда Метте попытается снова со мной связаться. Я знал, что она это сделает. Мы друзья. Она пришла навестить меня в больнице даже после того, как я однажды разрисовал аэрозольной краской её стены. Мы по-разному поступаем друг с другом, мы лажаем, а потом со временем снова находим способ всё вернуть. Не знаю, стоит ли мне испытывать от этого облегчение или беспокойство. Мой телефон. Это мама, желающая проверить, проснулся ли я. Проснулся. Накануне я не ложился допоздна. Я начал рисовать новый комикс и не мог остановиться, пока не заснул сидя на подоконнике. У всего есть цена, и сегодня за это расплачивается моя спина. Мы идём вместе на ланч, так что мне скоро нужно собираться. Я провожу кончиками пальцев по строкам текста. Мне необязательно придумывать что-то сейчас. Не всегда нужно принимать решение мгновенно. . У мамы полный рот еды, так что, наверное, сейчас не лучшее время, чтобы задавать вопрос, но я всё равно это делаю. — Можно тебя спросить? Она сердито смотрит на меня, говоря мне глазами: «Тебе правда нужно было спросить именно сейчас?» Я коротко улыбаюсь и кладу себе немного киноа. Когда мама проглатывает еду и вытирает губы салфеткой, она изгибает бровь, глядя на меня. — Да, сын мой? Мы с ней в милом ресторанчике, где я никогда не бывал раньше. В вегетарианском. Мы с ней не веганы, но я всегда готов пробовать новые блюда. У меня это от мамы. Она абсолютно всеядна. — Как узнать, когда нужно простить кого-то? Мама смотрит на меня какое-то мгновение, потом поднимает стакан с водой. — Какой обычный и простой вопрос. — Если я не могу поговорить о таких вещах со своей матерью, то с кем тогда? — Это об Исаке? Я отрывисто смеюсь и качаю головой. — Нет. Метте хочет, чтобы я её простил. Мама вздыхает. — Метте, — бормочет она. — Ты знаешь, она мне нравилась… — Не злись слишком сильно. Я ещё не решил, прощать её или нет. Возможно, тебе придётся снова её видеть. — Мне ничего не придётся делать. Я твоя мать. Я проверяю твоих друзей. — Ты никогда раньше этого не делала. — Кажется, сейчас время пришло. Я провожу вилкой вокруг пиалы, потом спрашиваю: — Как ты простила отца? — Мама, не моргая, смотрит на меня, и я пожимаю плечами, закусив нижнюю губу. Глубоко вдохнув, словно она набирается сил из воздуха, мама откидывается на спинку стула. Я вижу, как она пытается решить, хочет ли она оставить это в себе или поделиться со мной. Я понимаю, что о многом прошу. Всё нормально, если она решит, что не хочет. — Прощение — это ложь, — говорит мама. Я поднимаю бровь. — Боже, а я-то думал, что это я мистер Серьёзность. — Я имею в виду то, как люди говорят о прощении. Как будто это что-то, что ты делаешь. Ты делаешь это сразу, или тебе нужно для этого время, но потом всё в порядке. Ты знаешь, это совсем не так. Любой здравомыслящий человек знает, что это не так. Прощение — это не прямая линия. Это… это зигзаг. — Она рисует его в воздухе. — Сегодня мне легче думать о том, что ты сделал, завтра я тебя ненавижу, через две недели мне проще об этом думать, на следующий день я думаю, какого чёрта я вообще на тебя смотрю. Вот как обстоит дело с прощением. И спустя время, если тебе повезёт, то подобные резкие пики будут случаться всё реже. Ситуация станет терпимой. Она больше не будет какой-то огромной по значимости… вещью, которая влияет на твоё общение с тем человеком. Но всё равно будет присутствовать. Эта вещь. Ты вдруг начнёшь думать, что он должен был быть здесь, но его не было, и как он вообще может сидеть и смотреть телевизор, будто ничто и никогда не шло не так, и как я позволила ему вернуться в этот дом? И потом ты ворчишь пару часов, а на следующий день просто продолжаешь жить. Это ощущение никогда не исчезает полностью. То есть… он умер. Его больше нет, и я так сильно по нему скучаю, Эвен… Я скучаю по нему больше, чем могу тебе сказать, и я так рада, что у нас были эти несколько последних лет вместе. И да, до сих пор бывают дни, когда мне хочется вытащить его из земли и избить его труп. — Мама пожимает плечами, потом добавляет: — Нам надо было раньше начать пить. — Но вы были счастливы. Да? Последние несколько лет вы были счастливы? — Да. Были. Но от этого я не стала себя чувствовать менее виноватой. И он не стал. — Я же никогда не пытался заставить тебя чувствовать себя плохо из-за этого, да? — Нет, и мне жаль, что ты этого не делал. Если бы ты только… Если бы ты сказал, что ты злишься, если бы ты спросил меня, как я позволила ему вернуться после всего, если бы ты был чуть менее… хорошим. Тогда мне, возможно, было бы проще. Но ты — мой милый мальчик, и ты не хотел, чтобы я чувствовала себя плохо. — Мама складывает руки на груди. — Как сильно ты злился, когда я приняла его обратно? — Я не… злился. Это меня задело. Это будто бы говорило, что то, что он сделал, было нормально. — Эвен… Ты же знаешь, что это я попросила его уйти, да? — Да. — Я любила твоего отца. Я всегда буду любить твоего отца. В нём было так много потрясающих качеств. Но в то же время он был слабым, таким, каким ни ты, ни я никогда не были. Он не мог справиться с тем, что происходило с тобой, и от этого тебе было только больнее, и я сказала ему… Если ты не можешь с этим справиться, тебе придётся уйти. И он принял решение уйти. Но я первой предложила это. Чтобы он ушёл. — И когда я перестал болтаться у тебя под ногами, он смог вернуться. Она начинает возражать, потом обрывает себя. Задумывается на мгновение. — В каком-то смысле, — признаёт она, и я поражён, насколько мы честны друг с другом. — Когда у тебя всё наладилось, стабилизировалось, когда у тебя появился человек, о котором я знала, что он о тебе позаботится, и я осталась одна… Я скучала по нему. Я так по нему скучала. А он скучал по мне. Он и по тебе скучал, дорогой, просто он… — Не мог с этим справляться. — Он так и не простил себя. Если уж мы говорим о прощении… Он ненавидел себя до последнего дня за то, что оставил тебя, когда ты в нём нуждался. Я качаю головой и улыбаюсь ей. — Я не нуждался в нём. Мне нужен был кто-то, кто останется со мной. И это была ты. Мама улыбается мне в ответ, потом коротко смеётся. — Интересно, в этом месте хотя бы шоколад есть? Он, наверное, у них тёмный, и ужасный, и завязан на политике свободной торговли… — Ты что, готова издеваться над бедными коровами, чтобы у тебя был молочный шоколад? Тебе должно быть очень стыдно. Она снова берёт вилку и возвращается к еде. — Так что? Что ты собираешься делать с Метте? Не знаю, помогло ли тебе это вообще. — Не уверен, — поморщившись, я вытягиваю ногу. — В конце концов жизнь коротка. — Это уж точно.